Джаспер Ффорде 
Неладно что-то в нашем королевстве, или Гамбит Минотавра

Четеврг Нонетот – 4

, OCR &amp; ReadCheck - Alex1979 http://oldmaglib.com
«Джаспер Ффорде "Неладно что-то в нашем королевстве, или Гамбит Минотавра"»: Эксмо, Домино; Москва, СПб.; 2010
ISBN 978-5-699-42856-4
Аннотация

Перед литтективом Четверг Нонетот вновь стоит множество задач, одна глобальнее другой. И дело идет уже не о спасении планеты, а о гораздо более серьезных вещах. Прежде всего, ей надо вернуть свою прежнюю работу, а для этого разобраться с неясной ситуацией насчет обвинений в контрабанде сыра. Затем нужно умаслить Гамлета, который в очередной раз не сумел завоевать титул «Самый волнительный романтический персонаж». И хорошо бы проследить за самопровозглашенным диктатором Хоули Ганом, который явно собрался подсидеть президента страны. А о том, что предстоит сражение со зловещей корпорацией «Голиаф», устранившей мужа Четверг — Лондэна Парк-Лейна, и упоминать не стоит. Увидит ли она снова Лондэна? Сумеет ли предотвратить конец света? Узнает ли, кто незаконно клонирует Шекспиров? И где же взять время на все это?!!

Джаспер Ффорде
«Неладно что-то в нашем королевстве, или Гамбит Минотавра»

Посвящается
Мэдди, Рози, Джордану и Александру
С искренней любовью
Апрель 2004

Действующие лица

Четверг Нонетот.  Бывший оперативник Суиндонского отделения литтективов ТИПА-27. В настоящее время глава беллетриции — службы поддержания порядка внутри литературы в целях охраны стабильности печатного слова.
Пятница Нонетот.  Сын Четверг, двух лет от роду.
Бабушка Нонетот.  Проживает в голиафовском доме престарелых «Сумерки». Ей сто десять лет, и она не может умереть, пока не прочтет десять самых занудных классических произведений.
Среда Нонетот.  Мать Четверг. Живет в Суиндоне.
Лондэн Парк-Лейн.  Муж Четверг. Не существует с тех пор, как в 1947 году был устранен корпорацией «Голиаф» с целью шантажа мисс Нонетот.
Майкрофт Нонетот.  Дядя Четверг, изобретатель. По последним сведениям, удалился на покой и поселился в предыстории рассказов о Шерлоке Холмсе. Изобретатель Прозопортала и, кроме всего прочего, устройства раннего оповещения о сарказмах. Муж Полли.
Полковник Нонетот.  Отец Четверг. Странствующий во времени рыцарь, устранен Хроностражей (чем-то вроде темпоральной полиции). Несмотря на это, до сих пор где-то существует и время от времени навещает дочь.
Кот, прежде известный как Чеширский.  Бывший обитатель Зазеркалья, ныне обербиблиотекарь Великой библиотеки. Агент беллетриции.
Пиквик.  Домашний дронт весьма невеликого ума.
Безотказэн Прост.  Коллега Четверг по Суиндонскому отделению литтективов.
Виктор Аналогиа.  Глава Суиндонского отделения литтективов.
Брэкстон Хикс.  Руководитель Суиндонской сети ТИПА.
Дафна Фаркитт.  Романистка, чей талант обратно пропорционален коммерческому успеху ее книг.
Корпорация «Голиаф».  Огромная беспринципная международная организация, стремящаяся к духовному и материальному мировому господству.
Командор Траффорд Брэдшоу.  Популярный персонаж увлекательных приключенческих романов 1920-х годов для детей и юношества, давно уже не переиздающихся. Достойный агент беллетриции.
Мелани Брэдшоу (миссис).  Горилла, замужем за командором Брэдшоу.
Миссис Ухти-Тухти, император Зарк, Красная Королева, Фальстаф, Вернхэм Дин.  Высококвалифицированные оперативные агенты беллетриции.
Хоули Тан.  Политик из партии вигов, медиамагнат. Также канцлер правого толка, вскоре собирающийся стать диктатором Англии. Литературный персонаж, заклятый враг Четверг Нонетот.
Президент Джордж Формби.  Восьмидесятилетний президент Англии, находящийся в жесткой оппозиции к Хоули Гану и всему, что тот собой олицетворяет.
Уэльс.  Социалистическая республика.
Леди Эмма Гамильтон.  Супруга адмирала Нельсона, алкоголичка. Обеспокоена необъяснимой гибелью мужа в начале Трафальгарской битвы. Проживает в гостевой комнате у миссис Нонетот.
Гамлет.  Принц датский. Склонен к уходу от прямых ответов.
ТИПА.  Тективно-интрузивное правительственное агентство. Государственный орган, занимающийся тем, что не по зубам обычной полиции, начиная с путешествий во времени и заканчивая правилами хорошего тона.
Бартоломью Брекекекс.  Больше известен как Брек. Неандерталец, результат генно-инженерной реконструкции, возглавляет Суиндонское ТИПА-13 — отделение, отвечающее за возрожденные существа, как то: мамонты, дронты, саблезубые тигры, химеры и другие.
Химера.  Так называется любая неэволюционная форма жизни, сконструированная генетиками-любителями. Создание химер противозаконно, и они подлежат безжалостному уничтожению.
Святой Звлкикс.  Святой тринадцатого столетия, чьи «Откровения» противоестественным образом сбываются.
Суперкольцо.  Финал Мировой крокетной лиги. Игра обычно очень жесткая, результат всегда спорный.
Лола Вавум.  Актриса. В данном романе не участвует, но должна появиться в качестве драматического персонажа, следуя обязательствам по контракту.
Минотавр.  Получеловек-полубык, сын Пасифаи, царицы Крита. Удрал из заключения, в настоящее время является книгобежцем. Местонахождение неизвестно.

Книга снабжена Специальными Приложениями, включающими: создание словоментария, сцены, вырезанные из всех четырех книг, дополнительные материалы и многое другое. Для получения всех этих бесплатных бонусных приложений обращайтесь на www.jasperfforde.com/ specialtn4.html и введите пароль. 

Глава 1
Критский Минотавр в Небраске

Беллетрицией называется орган охраны порядка, действующий внутри книг. Пользуясь информационными возможностями Главного текстораспределительного управления, оперативники прозоресурса неустанно трудятся на ниве поддержания целостности повествования в пределах страниц всех написанных книг. Порой это весьма неблагодарная работа. В основном агенты беллетриции вертятся как белки в колесе, пытаясь примирить желания автора с ожиданиями читателей в жестких и зачастую бессмысленных бюрократических рамках, установленных Советом жанров. Я возглавляла беллетрицию более двух лет, и меня всегда поражало разнообразие задач: сегодня я уговариваю невероятно робкого Дарси выйти из туалета, а назавтра пресекаю очередную попытку марсиан вторгнуться в «Барнаби Радж». Эта работа увлекательна и полна причудливых поворотов. Но когда нетривиальности и откровенные странности становятся обычным делом, начинаешь тосковать по банальному.
ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.
Беллетрицейские хроники

Минотавр наделал шуму куда больше, чем предполагало его место в литературе. Во-первых, он удрал из фэнтезийного романа-резервации «Меч зеновийцев», а во-вторых, проскакал по большей части прозы и при этом не попался ни в одну из расставленных нами ловушек. Мифического получеловека-полубыка, сына критской царицы Пасифаи, последний раз видели во «Всадниках багряного шалфея» спустя месяц после побега. Нам до сих пор очень хотелось взять его живьем, и мы выстрелили в него капсулой с небольшой дозой фарсажа. Теоретически теперь, чтобы найти этого получеловека-людоеда, оставалось только отслеживать по всей литературе набившие оскомину потасовки с киданием торта в физиономию или тупые наезды на фонарный столб. Правда, идея была экспериментальной и, к сожалению, потерпела полный крах. За исключением знаменитого упоминания торта у Лафе во «Все хорошо, что хорошо кончается» и дурацкого эпизода с четырехколесным фаэтоном в «Записках Пиквикского клуба» обнаружить ничего не удалось. Либо фарсаж изначально оказался слабоват, либо быстро выдохся из-за природного отторжения визуальных эффектов Книгомирьем.
Тем не менее мы в течение двух лет упорно прочесывали жанр вестерна, особенно тамошние стада, где без труда мог затеряться Минотавр. Именно по этой причине мы с командором Брэдшоу прибыли на семьдесят третью страницу невнятной халтуры под названием «Смерть на ранчо „Два креста“».
— Ну, что скажешь, старушка? — спросил Брэдшоу, чей пробковый шлем и костюм для сафари как нельзя лучше подходили для жаркого лета Небраски.
Существенно уступая мне в росте, в плане жизненного опыта командор превосходил меня лет на сорок. За много лет, проведенных в колониальной африканской прозе, солнце выдубило его кожу почти дочерна, а роскошные усы напоминали белизной снега Килиманджаро. Он являлся главным героем двадцати трех приключенческих романов для детей и юношества, публиковавшихся в начале тридцатых и последний раз раскрытых читателем в начале шестидесятых годов прошлого века. Многие популярные персонажи норовят задрать нос, но только не командор Брэдшоу. Прожив полную приключений и совершенно литературную жизнь, отстояв Британскую Южную Африку от полчищ самых невероятных врагов и подстрелив почти всех зверей, какие только водятся в саванне, он теперь наслаждался заслуженным отдыхом и был весьма востребован в беллетриции. Бесстрашие под пулями и непревзойденное знание Книгомирья сделали его одним из лучших агентов нашей организации.
Сейчас он указывал на потрепанную вывеску, согласно которой менее чем в полумиле впереди находился городишко с оптимистическим названием Провиденс и населением в две тысячи триста восемьдесят семь человек.
Я заслонила ладонью глаза от солнца и огляделась. Во все стороны, вплоть до гор, видневшихся не более чем в пяти милях от нас, расстилался ковер зверобоя. Рисунок желто-зеленого покрова с завидной периодичностью повторялся, свидетельствуя о литературных корнях растительности. Хаотичность реального мира, дарующая нам покатые волны холмов и случайный узор леса и кустарника, внутри беллетристики сменяется пейзажем, основанным на повторении исходного авторского описания. В том романе, где поселилась я, лес состоял из деревьев лишь восьми типов, на берегу попадались только пять видов гальки, а в небе плавало ровно двенадцать разновидностей облаков. Поначалу это не слишком меня угнетало, но, прожив два года внутри литературы, я затосковала по миру, где каждое дерево, камень, холм и облако неповторимы. А еще закаты. Их не хватало сильнее всего. Даже самое лучшее описание не идет ни в какое сравнение с настоящей картиной. Мне снова смертельно захотелось увидеть тонкие переливы оттенков неба, когда солнце опускается за горизонт, — от оранжевого к розовому, от розового к голубому, темно-синему и черному.
Брэдшоу искоса взглянул на меня и вопросительно изогнул бровь. Как Глашатай, глава беллетриции, я могла вовсе не выезжать на операцию, но меня уже тошнило от бумажной работы, а взять Минотавра следовало во что бы то ни стало. Он убил одного из наших товарищей и подлежал аресту.
За последние несколько недель мы обшарили шесть эпических романов о гражданской войне, три романа о фронтире, двадцать восемь высококачественных вестернов и девяносто семь книжонок сомнительного качества и теперь оказались в «Смерти на ранчо „Два креста“», у нижней границы того, что можно счесть литературным произведением. Мы потерпели неудачу во всех книгах. Никакими минотаврами там даже и не пахло, а уж поверьте мне, воняет от них будь здоров.
— И какова вероятность? — спросил командор, щурясь на потрепанный указатель.
— Сейчас посмотрим, — ответила я, надевая черные очки и сверяясь со списком возможных убежищ Минотавра. — Если опять пустышка, то сначала пообедаем, а уж потом полезем в «Парня из Оклахомы».
Брэдшоу кивнул и передернул затвор. Калибр оружие имело вполне подходящий, вот только патронами заряжалось необычными. Служба в полицейском литагентстве обеспечивала нам законный доступ к вымышленным технологиям. Один выстрел ластиковой пулей из винтовки Брэдшоу — и Минотавр рассыплется на составные части литературного существования. Набор букв и голубоватый туман — все, что остается, когда рвутся нити, связывающие текст в единое целое. И обвинения в жестокости тут начисто лишены смысла хотя бы потому, что, согласно данным последней Чудовищной переписи, в сотнях книг и комиксов, на фресках и греческих вазах, в целости и сохранности проживает более миллиона практически одинаковых минотавров. Наш в корне от них отличался: мы имели дело с беглым преступником. Книгобежцем.
Когда мы подъехали ближе, нас окружили звуки оживленного небраскского приграничного городка. Строился новый дом, и стук молотка, вгонявшего гвоздь в дерево, отмерял такт цокоту копыт, позвякиванию уздечек и грохоту тележных колес по плотно утоптанной земле. Металлический звон кузнечного молота мешался с отдаленными переливами хора из дощатой церкви, и отовсюду слышался гул деловых разговоров. Мы доехали до угла конюшен Икли и осторожно выглянули на главную улицу.
Провиденс, по-видимому, пребывал в безмятежной предыстории, спокойно ожидая появления главного героя через две страницы. Мы не собирались вмешиваться в повествование и, поскольку Минотавр избегал основных сюжетных линий, дабы не светиться, рассчитывали наткнуться на него именно в подобных местах. Но если по какой-то причине мы подберемся вплотную к основному действию, я получу предупреждение: карманный детектор сюжетного приближения — полезная вещь. В случае чего он запищит, и мы спрячемся, пока эпизод не минует.
Мы ступили на скрипучий деревянный настил, ведущий ко входу в салун. Мимо прорысила лошадь. Я остановила Брэдшоу как раз в тот момент, когда двери заведения распахнулись и на дорогу вылетел какой-то пьянчуга. За ним, вытирая руки льняным полотенцем, неторопливо вышел бармен.
— И не возвращайся, пока не заплатишь! — прорычал он, с подозрением покосившись на нас.
Я предъявила трактирщику свой беллетрицейский жетон, Брэдшоу бдительно следил за окружающей обстановкой. Область вестерна просто кишит вооруженными бандитами. Даже видавший виды Совет пришел в некоторое замешательство, когда во время инаугурации жанра увидел цифру на бланке заказа. При работе в здешних краях порой насчитываешь до тридцати перестрелок в час.
— Беллетриция, — представилась я. — Это Брэдшоу, я — Нонетот. Мы ищем Минотавра.
Бармен холодно посмотрел на меня.
— Сдается мне, вы не в тот жанр завернули, ребята.
Все персонажи или генераты внутри книги определяются по классам от А до D, от первого до десятого разряда. A-генераты — это всяческие Гэтсби и Джен Эйр, D-генераты — это рядовые, создающие уличные сценки и толпу в комнатах. Бармен располагал отдельными репликами, а значит, скорее всего, являлся генератом класса C-2: достаточно разумен, чтобы отвечать на вопросы, но для широты суждений сообразительности маловато.
— Он может скрываться под именем Нормана Джонсона, — продолжила я, показывая ему фото. — Высокий, тело человека, голова быка, любит пожирать людей.
— Ничем не могу помочь, — медленно покачал головой трактирщик, глядя на снимок.
— А как насчет вспышек фарсажа? — влез Брэдшоу. — К примеру, боксерская перчатка, выпрыгивающая на пружине из коробки, или падающие на человека тысячепудовые гири?
Бармен рассмеялся.
— Чтоб на кого гири сыпались, не видел, но, говорят, шерифу в прошлый четверг заехали по морде сковородкой!
Мы с Брэдшоу переглянулись.
— Как найти шерифа?
Следуя указаниям бармена, мы двинулись по деревянному тротуару мимо парикмахерской и двух седоватых старателей, оживленно толковавших о чем-то на характерной для фронтира тарабарщине. Когда мы добрались до переулка, я придержала командора за рукав. Из-за угла доносилась перестрелка. Вернее, доносилась бы, не возникни у сторон разногласия по поводу времени, отведенного на демонстрацию сил. Обе партии стрелков — двое в светлом, двое в темном, с низко висящими поясами, отягощенными рядами блестящих патронов, — спорили, чья очередь стрелять и по сколько, в то время как две совершенно одинаковые дамочки встревоженно наблюдали за ними. В перепалку вмешался мэр городка и велел немедленно прекратить склоку, а не то обе партии потеряют свое время на стрельбу и им придется возвращаться сюда завтра. Стрелки неохотно согласились бросить монетку. Победители жеребьевки выскочили на главную улицу, а мирные жители послушно побежали в укрытие. Противники встали в двадцати шагах друг против друга, положив руки на рукояти «кольтов» сорок пятого калибра. И понеслось: грохнули два выстрела, один из темных стрелков упал в пыль, а победитель мрачно обвел переулок взглядом — выстрел противника лишь эффектно сбил с него шляпу. Затем герой с торжествующим видом сунул пистолет в кобуру, а его пассия бросилась к нему с распростертыми объятиями.
— Ну и чушь, — фыркнул Брэдшоу. — Настоящий Запад совсем не такой был!
Написанная в тысяча восемьсот семьдесят пятом году «Смерть на ранчо „Два креста“» увидела свет рампы в тысяча девятьсот восьмом. Казалось бы, описание столь недавних событий должно отличаться исторической достоверностью, но ничего подобного! Большинство вестернов склонны живописать сильно приукрашенную версию Дикого Запада, какой на самом деле не существовало. На настоящем Западе перестрелки случались крайне редко, а уложить человека из короткоствольного «кольта» сорок пятого калибра можно было только с очень близкого расстояния — порох семидесятых годов позапрошлого века давал огромное количество дыма. Два выстрела в людном салуне, и все примутся кашлять и тереть ослепшие от дыма глаза.
— Дело не в этом, — возразила я, когда мертвого стрелка отволокли прочь. — Легенды всегда гораздо читабельнее, к тому же не забывай: мы сейчас вообще в халтуре. Плохая проза попадается куда чаще хорошей, и надеяться, что наш рогатый приятель спрячется в романе Зейна Грея или Оуэна Уистера, — беспочвенный оптимизм.
Мы как раз миновали отель «Мажестик», когда мимо нас, вздымая клубы пыли, прогрохотала почтовая карета; возница щелкал кнутом над головами коней.
— Туда, — показал Брэдшоу на дом напротив.
Кирпичное строение резко выделялось на фоне своих обшитых досками соседей. Над дверью теснились неровные буквы: «Шериф». Мы быстро перешли дорогу. Наша привычная одежда смотрелась довольно неуместно среди длинных платьев, капоров, брюк, сюртуков, пыльников, жилетов, патронташей и шнуровок. Только постоянные резиденты беллетриции в вестернах утруждают себя подбором аутентичного гардероба, к тому же многие из патрульных являются персонажами соответствующих книг, так что им и не надо специально одеваться.
Мы постучались и вошли. После яркого солнца внутри было темновато, и мы долго моргали, пока не привыкли к полумраку. На стене по правую руку от двери висела доска объявлений, вся залепленная листками «разыскивается», касающимися не только Небраски, но и всего Книгомирья. Например, желтый листок обещал награду в триста долларов за указание местонахождения Большого Мартина. Под доской на чугунной плите стоял выщербленный эмалированный кофейник, слева у стены притулился ружейный ящик. На большом бюро растянулся полосатый кот. Дальнюю стену образовывали решетки камер, в одной из которых на нижних нарах переливисто храпел пьяница. Посреди комнаты располагался большой стол, заваленный бумагами: циркулярами законодательного собрания штата Небраска, поправками к повествовательным законодательным актам Совета жанров, информационными бюллетенями Общества звонарей, а поверх всего лежал раскрытый на странице «Модные товары» каталог Сирса-Ройбака. Также на столе лежала пара сапог, в коих присутствовала пара ног, а те в свой черед вели к шерифу. В его одежде преобладал черный цвет, и к тому же ей требовалась основательная стирка. На жилетке тускло поблескивала жестяная шерифская звезда. Из-под низко надвинутого стетсона торчали усы. Хозяин кабинета спал, рискованно балансируя на задних ножках стула, поскрипывавшего в такт его храпу.
— Шериф! Никакой реакции.
— ШЕРИФ!!!
Человек в черном мгновенно проснулся и начал вставать, но качнулся чересчур сильно и завалился на спину. При этом он тяжело грохнулся об пол, попутно ударившись об угол бюро, где как раз стояла банка с водой. Банка опрокинулась и вылилась на упавшего, отчего тот испуганно взревел. Разбуженный шумом кот с дурным мявом прыгнул на занавеску, карниз не выдержал, и вся конструкция с грохотом полетела на плиту, опрокинув кофейник. По занавеске побежал огонь. Я бросилась его тушить, зацепилась за стол и уронила заряженный пистолет стража закона. «Кольт» выстрелил и перебил веревочную петлю, на которой висела набитая опилками голова лося, и та незамедлительно рухнула на Брэдшоу. Впечатляющая троица: я тушу пожар, шериф сидит весь мокрый на полу, а Брэдшоу тычется в мебель, пытаясь снять с себя лосиную голову. Именно это мы и искали — самопроизвольную вспышку совершенно неуместного фарса.
— Извините, мне ужасно жаль, что так вышло, — причитала я, сбивая пламя, снимая лосиную голову с Брэдшоу и помогая мокрому служителю закона подняться на ноги. Он был выше шести футов ростом, на обветренном лице блестели ярко-синие глаза. Я показала свой жетон. — Я Четверг Нонетот, глава беллетриции. А это мой напарник, командор Брэдшоу.
Шериф расслабился и даже выдавил бледную улыбку.
— Я думал, вы тоже из Бакстеров, — сказал он, отряхиваясь и вытирая волосы полотенцем с логотипом «Бордели Доусон-Сити». — Страшно рад, что это не так. Беллетриция, стало быть? Сколько себя помню, никогда ваших тут не встречал. Заткнись, Хоуэлл.
Пьяница, Хоуэлл, проснулся и потребовал похмелиться.
— Мы ищем Минотавра, — объяснила я, показывая шерифу фотографию.
Он задумчиво поскреб щетину и покачал головой.
— Не припомню, чтобы видел эту тварь, мисси Нонетот.
— У нас есть основания полагать, что он не так давно побывал у вас в конторе. Его пометили фарсажем.
— Ага! — воскликнул шериф. — А я-то все кумекал, что за дурь такая? То-то мы с Хоуэллом последнее время спотыкаемся да бьемся обо все углы. Правда, Хоуэлл?
— Чтоб тебя, — буркнул пьяница.
— Он мог изменить внешность и взять псевдоним, — рискнула предположить я. — Вам ничего не говорит имя Норман Джонсон?
— Ох не скажу, мисси Нонетот. У нас тут двадцать шесть Джонсонов, но все они B-генераты седьмого класса, не такие важные птицы, чтоб имя им давать.
Я наскоро пририсовала на фотографии ковбойскую шляпу, пыльник, жилет и патронташ.
— О! — воскликнул шериф. — Так вы про этого мистера Джонсона!
— Вы знаете, где он?
— Да уж конечно. Всего неделю назад сидел у нас в кутузке — конокрада сожрал.
— И?
— Заплатил бабки и был отпущен. В штате Небраска нет закона, чтобы не жрать конокрадов. Минуточку.
Снаружи послышались выстрелы и вопли перепуганных горожан. Шериф проверил «кольт», распахнул дверь и вышел. Посреди улицы напротив конторы стоял молодой человек с весьма серьезным выражением лица и дрожащими руками сжимал пистолет. Изящная тисненая кобура последнего была привязана к ноге хозяина — явный признак очередной перестрелки.
— Ступай домой, Эйб! — крикнул шериф. — Неподходящий нынче день, чтобы умирать.
— Ты убил моего папочку, — затянул юнец, — и папочку моего папочки! И папочку его папочки. И моих братиков Джетро, Хэнка, Хосса, Реда, Перегрина, Марша, Джуниора, Диззи, Люка, Перегрина, Джорджа и остальных! Я вызываю тебя, законник!
— Ты назвал Перегрина дважды.
— Он был особенный!
— Абель Бакстер, — прошептал шериф, почти не шевеля губами, — один из этих несносных братцев Бакстеров. Они возвращаются регулярно, как по часам, и я с такой же регулярностью их приканчиваю.
— И скольких вы уже пристрелили? — тоже шепотом поинтересовалась я.
— По последнему подсчету десятков шесть. Ступай домой, Эйб, второй раз предупреждать не стану!
Юнец заметил нас с Брэдшоу и осклабился:
— Новые помощнички, шериф? Они тебе понадобятся!
Мы вдруг заметили, что Абель Бакстер не один. Из конюшни напротив вышли четверо сомнительного вида персонажей. Я нахмурилась. Как-то не вязались они со «Смертью на ранчо „Два креста“». Для начала, никто из них не носил черного, на груди у них не перекрещивались кожаные двойные патронташи и пистолеты не блестели. Шпоры не звякали на ходу, простые кобуры висели высоко на бедре, а в руках они держали по «винчестеру». Я с содроганием разглядела, что у одного на потертом жилете не хватает пуговицы, а подметка на носке сапога отстает. Вокруг их мрачных немытых рож роились мухи, шляпы были покрыты пятнами пота. Это были не B-2, генераты-задиры из халтурки, а тщательно выписанные A-9 из высококачественного романа, и если они стреляют так, как задумал автор, то мы серьезно влипли.
Шериф тоже почуял неладное.
— И откуда же твои дружки, Эйб?
Один из них поднял винтовку, положил ее на сгиб локтя и ответил, растягивая слова на южный манер:
— Нас послал мистер Джонсон.
И тут они открыли огонь. Не выжидая, без лишних слов, без повествовательной раскачки. Мы с Брэдшоу очнулись одновременно: стоять расправив плечи перед стрелком с винтовкой, может, и эффектно, но уж больно непрактично с точки зрения выживания. К сожалению, шериф осознал это слишком поздно. Доживи он, как положено, до страницы 164, словил бы пулю, дважды перекатился в пыли и после двухстраничного нагнетания обстановки еще успел бы немногословно попрощаться со своей милой и тихо угаснуть у нее на руках. Увы. «Смерть на ранчо „Два креста“» посетила нежданная гостья — реалистичная жестокая смерть. Тяжелый свинец вошел шерифу в грудь и вышел с другой стороны, оставив отверстие величиной с блюдце. Бедняга неуклюже рухнул вперед и затих, выбросив одну руку под очень неудобным углом — живые так не лежат — и придавив телом вторую. К тому же он не растянулся во весь рост, а упал на колени и ткнулся лицом в пыль, подняв зад к небесам.
Как только мишень опрокинулась, стрелок тут же опустил ружье. Но Брэдшоу, чей охотничий инстинкт никогда не подводил, уже взял убийцу на мушку и выстрелил. Раздался громкий хлопок, мелькнула короткая вспышка, и на мгновение все заволокло дымом. Ластиковая пуля нашла цель, и ковбой исчез на полушаге, рассыпавшись текстом по главной улице. Голубоватый туман смысла пару секунд висел над землей, а затем рассеялся.

— Что вы наделали? — зашипела я, раздосадованная его поспешностью.
— Либо он, либо мы, Четверг, — мрачно ответил Брэдшоу, опуская «мартини-генри» для перезарядки. — Либо он, либо мы.
— Вы видели, сколько текста на него пошло? — сердито возразила я. — Почти целый абзац! Такое описание полагается только персонажам первого плана, а значит, где-то недосчитаются одного из главных героев!
— Но я же не узнал бы этого, пока не выстрелил, правда? — удрученно отозвался командор.
Я покачала головой. Может, Брэдшоу и не заметил недостающей пуговицы, пятен пота и оторванной подошвы, но я-то видела. Стирание ведущего персонажа подразумевало такую гору бумажной работы, что страшно подумать. Только на отчет по форме F36/34 (израсходование ластиковой пули) и форме В9/39 (замена одного из главных героев), не говоря уже о Р13/36 (оценка нанесенного повествованию ущерба), я убью два полных дня. Даже в реальности бюрократия кого хочешь с ума сведет, но здесь, в книжном мире, она пронизывала буквально все.
— И что теперь? — спросил Брэдшоу. — Вежливо попросим их сдаться?
— Я думаю, — ответила я, доставая комментофон и нажимая кнопку с надписью «Кот».
В литературе общение посредством сносок — обычное дело, но в такой дыре…
— Черт! Нет связи.
— Ближайший ретранслятор находится в «Виргинце», — напомнил Брэдшоу, заменив обойму и прищелкнув на место казенник, прежде чем выглянуть наружу. — А напрямую из халтуры в классику мы прыгнуть не можем.
Он был прав. Мы перебирались из книги в книгу уже дней шесть, и, хотя средства экстренной эвакуации у нас имелись, такой поворот дела обеспечил бы Минотавру более чем достаточно времени для побега. В данный момент положение складывалось не блестящее, но и не катастрофическое — пока.
— Эй! — крикнула я из конторы шерифа. — Надо поговорить!
— Да ну? — послышался звонкий голос снаружи. — Мистер Джонсон сказал, с разговорами покончено, разве что вы надумаете предложить ему амнистию.
— И об этом тоже!
И тут у меня в кармане запищало.
— Проклятье, — пробормотала я, глядя на детектор сюжетного приближения. — Брэдшоу, главное действующее лицо подъезжает с востока, расстояние сто пятьдесят ярдов. Страница семьдесят четыре, строка шесть.
Брэдшоу быстро открыл свой экземпляр «Смерти на ранчо „Два креста“» и прочел, ведя пальцем по строке:
— «Макнейл въехал в городишко Провиденс с пятьюдесятью центами в кармане и жаждой убийства в сердце…»
Я осторожно выглянула из окна. Так и есть: ковбой на гнедом коне медленно въезжал в город. Честно говоря, вздумай мы слегка изменить повествование, ничего страшного не произошло бы, потому как за последние десять лет роман открывали всего шестнадцать раз. Но принцип нашей службы гласил совершенно недвусмысленно: «Сохранять историю в таком виде, в каком ее задумал автор!» Это намертво вбили мне в голову в самом начале обучения. Один раз я нарушила этот принцип, и последствия долго мне аукались. Повторять опыт я не хотела.
— Мне нужно побеседовать с мистером Джонсоном! — крикнула я, не сводя глаз с Макнейла, который был еще далеко.
— Никто не говорит с мистером Джонсоном, пока он сам того не захочет. Но если вы не передумали про амнистию, он согласится и больше не будет есть людей.
— Четыре отрицания подряд! — с отвращением прошипел Брэдшоу. — Как же я это ненавижу!
— Никаких условий до встречи с мистером Джонсоном! — крикнула я.
— Тогда сделка не состоится! — донеслось в ответ.
Я выглянула наружу и засекла еще троих стрелков. Очевидно, за время своего пребывания в жанре вестерна Минотавр обзавелся широким кругом почитателей.
— Нам нужна поддержка, — прошептала я. Брэдшоу явно пришел к аналогичному выводу.
Он открыл свой Путеводитель и извлек оттуда штуковину, напоминающую ракетницу. Текстовый маркер применяется для подачи сигнала другим агентам беллетриции. Путеводитель амбивалентен в смысле измерений: на самом деле устройство куда больше, чем книга, в которой оно помещается.
— Коллеги в курсе, что мы находимся на задворках вестерна, они просто не знают, где именно. Я подам им знак.
Брэдшоу набрал на задней части ракетницы координаты текста, затем подошел к дверям, направил ствол вверх и выстрелил. Глухо бухнуло, ракета ушла в небо и беззвучно взорвалась в вышине. На мгновение на голубом фоне небес светло-серым шрифтом проступил текст страницы. Слова, конечно, были написаны задом наперед, однако, заглянув в экземпляр «Смерти на ранчо „Два креста“» Брэдшоу, я заметила, что в названии «ПроВИДенс» появились лишние заглавные буквы. Помощь скоро придет. Демонстрация силы поможет разобраться со стрелками. Вопрос заключался в том, сбежит Минотавр снова или станет драться до конца.
— Думаете нас шутихами запугать, мисси? — снова послышался тот же голос. — Сами выйдете или нам вас выкурить?
Я посмотрела на Брэдшоу. Командор улыбался.
— Что? — спросила я.
— Здорово, правда? — хихикнул он, будто школьник, пойманный в чужом яблоневом саду. — Куда забавнее, чем охотиться на слонов, бороться со львом или возвращать дикарям барахло, украденное бессовестными чужаками.
— Когда-то и мне так казалось, — прошептала я себе под нос.
За два года мне не раз довелось участвовать в подобных переделках, и они действительно увлекали и горячили кровь, но в них всегда присутствовали мгновения ужаса, нерешительности и паники, а ведь у меня еще имелся двухлетний сын, которому требовалось куда больше внимания, чем я могла ему уделить. Руководство беллетрицией уже давно тяготило меня, требовался отдых. Отпуск в реальном мире, и отпуск длительный. Я осознала это с полгода назад, сразу после приключения, известного как «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа», но старалась не поддаваться этому ощущению. Теперь оно снова нахлынуло, и гораздо сильнее.
Где-то в вышине зародился низкий утробный гул. Стекла в рамах задребезжали, со стропил посыпалась пыль. По стене побежала трещина, чашка на столе задрожала, поползла к краю стола и упала на пол. Одно из окон разбилось, а на улицу пала тень. Гул все нарастал, начисто заглушив жалобные вопли детектора сюжетного приближения, и наконец сделался таким громким, что вообще перестал восприниматься как звук — просто вибрация, сотрясавшая контору шерифа так сильно, что у меня в глазах помутилось. Когда со стены сорвались и разлетелись вдребезги часы, до меня дошло, в чем дело.
— О нет!!! — в ужасе взвыла я, когда гул превратился в глухой рев. — Это все равно что кувалдой орехи колоть!
— Император Зарк? — уточнил Брэдшоу.
— А кто еще додумается пригнать заркийский боевой крейсер в низкопробный ковбойский роман?
Мы выглянули наружу, как раз когда космический корабль проплывал у нас над головами. Опущенные вниз векторные двигатели выбрасывали раскаленную энергию, взметая тучи пыли и мусора. Вспыхнули конюшни. Огромный корпус звездолета на мгновение завис над нами, выдвинул посадочные опоры и мягко приземлился… аккурат на Макнейла с его кобылой. Их расплющило в лепешку толщиной с полпенни.
Гора подлежащих обработке бумаг перед моим внутренним взором росла в геометрической прогрессии, и под ее тяжестью у меня поникли плечи. Горожане в панике разбегались, кони уносились прочь, а упрямые A-7 геройски палили по бронированной обшивке корабля. Безрезультатно, разумеется. Через мгновение звездолет выплюнул небольшую армию пехотинцев, вооруженных последними моделями заркийского оружия. Я застонала. В такие моменты император нередко сам покидал борт корабля. Архизлодей восьми романов серии «Император Зарк», самый страшный тиранический бог-император известной галактики, похоже, просто не понимал, что значит «границы допустимого».
Через несколько минут все закончилось. A-7 были перебиты либо разбежались по своим книгам, а заркийские десантники отправились на поиски Минотавра. Я могла избавить их от пустых хлопот. Он давно удрал. A-7 и Макнейла можно заменить, но всю книгу придется собирать заново, чтобы удалить боевой космический крейсер двадцать шестого века, нежданно-негаданно заявившийся в Небраску тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Вопиющее нарушение Кодекса непересечения жанров, который мы изо всех сил старались соблюдать внутри книг! Я бы так не взбесилась, будь это единичный случай. Но Зарк слишком часто выкидывал подобные номера, чтобы смотреть на это сквозь пальцы. Когда император спустился с борта своего звездолета в сопровождении разношерстной свиты инопланетян и миссис Ухти-Тухти, также работавшей на беллетрицию, я едва сдерживалась.
— Ты что это вытворяешь?!
— Ой! — воскликнул император, опешив от моей ярости. — Я думал, ты нам обрадуешься!
— Положение складывалось тяжелое, но не безнадежное! — прорычала я и обвела рукой город. — Посмотри, что ты тут наворотил!
Зарк огляделся. Из-под развалин начал выползать перепуганный народ. Ничего подобного в ковбойском жанре не случалось с тех самых пор, как из научной фантастики сбежал инопланетный мозгосос, задержать которого удалось только в «Плато Дикой Лошади».
— Ты постоянно мне такое устраиваешь! У тебя что, вообще отсутствует представление о скрытности маневра и тактической хитрости?
— Честно говоря, да, — ответил император, нервно разглядывая собственные руки. — Извини.
Его инопланетная свита, не желая получить нагоняй за компанию, пошла, поползла или поплыла по воздуху назад в заркийский корабль.
— Ты же послала текстовый маркер…
— Ну и что? Неужели ты не способен войти в книгу, не сметая все на своем пути?
— Тише, Четверг, тише. — Брэдшоу успокаивающе положил мне руку на плечо. — Мы попросили о помощи, и раз уж старина Зарки оказался ближе всех, нельзя винить его за стремление помочь. В конце концов, если вспомнить, как он выжигал целые галактики, уничтожение одного-единственного ПроВИДенса, а не всей Небраски целиком — уже большое достижение… — Тут командор замялся и добавил: — Для него.
— А-а-а! — в отчаянии застонала я, схватившись за голову. — Порой мне кажется, что…
Я осеклась. Время от времени я выходила из себя, но редко набрасывалась на коллег, а когда такое случалось, все становилось только хуже. Поначалу работа была для меня грандиозным приключением, каковым она до сих пор и остается для Брэдшоу. Но в последнее время всякое удовольствие улетучилось. Дело плохо. С меня хватит. Пора домой.
— Четверг, — заговорила миссис Ухти-Тухти, обеспокоенная моим внезапным молчанием, — с тобой все в порядке?
Она подошла слишком близко и нечаянно уколола меня. Я ойкнула и потерла руку, а она отпрянула и покраснела от смущения. У шестифутовых ежиков свои представления об этикете.
— Все в порядке, — ответила я, отряхиваясь от пыли. — Просто земля так и норовит выскользнуть из-под ног.
— Что ты имеешь в виду?
— Что я имею в виду? Что я имею в виду?! Например, с утра я преследую мифическое чудище, наследившее тупыми шутками типа «торт в рожу» по всему Дикому Западу, а после полудня боевой крейсер двадцать шестого века садится в ПроВИДенсе, штат Небраска. Разве это не безумие?
— Но ведь это вымысел, — с невинным видом отозвался Зарк. — Тут как раз и положено происходить всяким странностям.
— Мне так не кажется, — решительно ответила я. — Я хочу, чтобы моя жизнь имела хоть немного общего с… реальностью.
— Реальностью? — переспросила Ухти-Тухти. — Это такое место, где ежики не разговаривают и не стирают?
— Но кто же станет руководить беллетрицией? — вопросил император. — Ты была самой лучшей!
Я покачала головой, развела руками и направилась туда, где земля была усыпана текстом стрелка A-7. Я подобрала букву «Д» и повертела ее в руках.
— Пожалуйста, подумай хорошенько, — увещевал меня командор Брэдшоу, следуя за мной по пятам. — Боюсь, старушка, ты слишком переоцениваешь эту самую реальность.
— Я недостаточно ее ценила, Брэдшоу, — пожала я плечами. — Порой место начальника не самое теплое.
— Да, нелегка ты, доля венценосца, — пробормотал Брэдшоу, который, наверное, понимал меня лучше всех прочих.
Они с женой стали моими ближайшими друзьями в Книгомирье. Миссис Брэдшоу и мой сын были почти неразлучны.
— Я знал, что ты не останешься навсегда, — продолжал Брэдшоу, понизив голос, чтобы остальные не слышали. — Когда ты уезжаешь?
Я пожала плечами.
— Как только смогу. Завтра.
Взгляд мой блуждал по разрушениям, учиненным Зарком в «Смерти на ранчо „Два креста“».
Придется очень многое привести в порядок, заполнить гору бланков, к тому же Совет жанров наверняка впаяет мне административное взыскание, если пронюхает о случившемся.
— Полагаю, сначала надо разобраться с бумагами касательно этого разгрома, — медленно проговорила я. — Скажем, через три дня.
— Ты обещала подменить Жанну д'Арк, пока она проходит курс переподготовки для мучеников, — напомнила миссис Ухти-Тухти, на цыпочках подобравшаяся ближе.
Об этом я успела позабыть.
— Значит, через неделю. Уеду через неделю.
Мы постояли молча. Я размышляла о своем возвращении в Суиндон, все остальные обдумывали последствия моего ухода — кроме императора Зарка, который, вероятно, прикидывал, не вторгнуться ли ему ради развлечения на планету Трааль.
— Ты окончательно решила? — спросил Брэдшоу.
Я медленно кивнула. К возвращению в настоящий мир меня побуждали и другие причины, более насущные, нежели деятельный идиотизм Зарка. У меня имелся муж, которого не было, и сын, который не мог провести всю жизнь внутри книг, словно в коконе. Я стала прежней Четверг, той, которая предпочитала черно-белую определенность надзора за литературой неоднозначным серым полутонам эмоций.
— Да, окончательно, — ответила я с улыбкой.
Я обвела взглядом Брэдшоу, императора и миссис Ухти-Тухти. Несмотря на все их недостатки, мне нравилось с ними работать. Все обернулось не так уж плохо. За время службы в беллетриции я повидала и сделала много такого, во что никогда не поверила бы, расскажи мне кто другой. Я наблюдала полет граммазитов над дворцом блаженных наслаждений в Ксанаду, ощущала странность слушателей, мерцавших на темных лестницах. Скакала верхом на единороге по густым лесам Зеновии и играла в шахматы с Озимандией, царем царей. Летала вместе с Бигглзом над Западным фронтом, сражалась на абордажных саблях с Долговязым Джоном Сильвером и проходила там, где не ступала ангела нога, по зеленым Англии лугам. Но, несмотря на все эти дивные и сладостные моменты, сердцем я тянулась домой, в Суиндон, и к человеку по имени Лондэн Парк-Лейн. Он был моим мужем, отцом моего сына, он не существовал, и я любила его.

Глава 2
Нет места лучше дома

Я появилась на свет в Суиндоне, в графстве Уэссекс, в Англии. Там я жила, пока не уехала в Лондон служить литтективом. Спустя десять лет я вернулась и вышла замуж за своего бывшего возлюбленного, Лондэна Парк-Лейна. Потом он был устранен в возрасте двух лет корпорацией «Голиаф», которая пыталась этим меня шантажировать. Уловка сработала. Я помогла им, но мужа мне не вернули. Как ни странно, у меня от него родился сын, Пятница, — это один из тех причудливых темпоральных парадоксов, в которых разбирается мой отец, но ничего не смыслю я. Прошло еще два года, Лондэн по-прежнему был мертв, и мне следовало как можно скорее что-нибудь предпринять, иначе бы он остался в этом состоянии навсегда.
ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.
Жизнь в ТИПА-Сети

Две недели спустя, ясным и солнечным июльским утром, я очутилась в Суиндоне на углу Брум-Мэнор-лейн, напротив дома моей матери, с малышом в прогулочной коляске, двумя дронтами, принцем датским, с тяжелым сердцем и чересчур короткой стрижкой. Совет жанров не слишком обрадовался моему заявлению об уходе. Честно говоря, они просто отказались его принять и вместо этого отправили меня в бессрочный отпуск, питая напрасные надежды на мое возвращение в случае, если у меня «не получится» актуализировать мужа. Они также надеялись, что я сумею разобраться с книгобежцем Хоули Ганом, с которым мне дважды довелось скрестить шпаги в прошлом.
Гамлет вписался в мои планы в последний момент. Его все больше и больше беспокоило то обстоятельство, что По Ту Сторону его ошибочно считают невротиком, поэтому он испросил позволения отправиться туда и увидеть все своими глазами. Обычно персонажей не волнует мнение читателей, но Гамлет славился способностью беспокоиться по поводу того, что ему не о чем беспокоиться о том, что ему не о чем беспокоиться, а поскольку он безусловно являлся звездой шекспировского канона и упустил титул «Самого волнительного романтического персонажа», в очередной раз уступив Хитклифу на Букверовской премии этого года, то Совет жанров решил воспользоваться подвернувшейся возможностью умаслить его. Кроме того, беллетриция давно уговаривала принца поработать стражем порядка в елизаветинской драме, поскольку сэр Джон Фальстаф удалился на покой «по состоянию здоровья», и мои коллеги вообразили, будто поездка на Ту Сторону убедит датчанина присоединиться к ним.
— Как странно! — прошептал принц, разглядывая солнце, деревья, дома и машины. — Сколько же пышных и изысканных слов мне понадобится, дабы воздать должное всему, что зрю я!
— Здесь вам придется говорить по-английски.
— Чтобы точно описать все это, — объяснил Гамлет, обводя рукой совершенно безобидную суиндонскую улицу, — потребуются миллионы слов!
— Вы правы. Именно так. В том-то и состоит чудо вымыслопередачи, — сказала я. — Для создания целостной картины хватает нескольких десятков слов. Но, честно говоря, основную работу выполняет читатель.
— Читатель? При чем тут он?
— При том, что любая интерпретация события, описание персонажа — все это уникально для каждого читателя, поскольку он пропускает авторское описание через собственное воображение, порожденное собственным жизненным опытом. Каждый персонаж на самом деле является для него составным образом из образов тех людей, которых он встречал, о которых читал или кого видел прежде. И образ этот куда более реален, нежели тот, что складывается из напечатанного на странице текста. Каждый читатель обладает неповторимым опытом, и каждая книга для каждого читателя уникальна.
— Из ваших слов следует, — задумчиво произнес датчанин, — что чем сложнее и противоречивее персонаж, тем больше возможностей для интерпретации?
— Да. Готова спорить, что одна и та же книга для одного и того же человека при каждом новом прочтении становится разной, потому что у человека накапливается опыт или он просто может оказаться в ином расположении духа.
— Теперь понятно, почему никто не в состоянии меня раскусить. За четыреста лет никому не удалось в точности уловить мои внутренние мотивы. — Он замолк на мгновение и печально вздохнул. — И мне самому тоже. Меня ведь можно счесть религиозным, поскольку я не хотел убивать дядю Клавдия за молитвой и все такое?
— Конечно.
— И мне так казалось. Тогда откуда эти совершенно атеистические строчки: «…нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым»?
— Вы хотите сказать, что не знаете?
— Я точно так же теряюсь в догадках, как и все остальные!
Я уставилась на Гамлета, и он пожал плечами. Я надеялась получить от него кое-какие ответы касательно отдельных нестыковок в пьесе, но теперь мои надежды пошатнулись.
— Возможно, — глубокомысленно изрекла я, — именно потому нам так нравится пьеса. У каждого свой собственный Гамлет.
— Ну, — недовольно фыркнул датчанин, — это для меня загадка. Как думаете, психотерапия поможет?
— Не уверена. Слушайте, мы почти пришли. Запомните: для всех, кроме членов моей семьи, вы… кто?
— Кузен Эдди.
— Хорошо. Идемте.

Мамин дом представлял собой отдельное владение в южной части города, довольно большое, но малопривлекательное, если не считать того очарования, которым наделило его мое долгое житье здесь. Я провела здесь первые восемнадцать лет моей жизни, и все вокруг старого дома было мне знакомо. Вот с этого дерева я упала и сломала ключицу, по этой садовой дорожке я училась ездить на велосипеде. Прежде я этого не замечала, но тяга к привычному с годами усиливается. Старый дом казался мне теперь куда теплее, чем прежде.
Глубоко вздохнув, я подхватила чемодан и покатила коляску через дорогу. Моя домашняя дронтиха Пиквик топала за мной в сопровождении своего непослушного отпрыска Алана, который сердито семенил за маменькой.
Я нажала на кнопку звонка, и через минуту нам открыл дверь полноватый священник с короткими каштановыми волосами и в очках.
— Уж не Дурында ли это? — протянул он, увидев меня, и расплылся в широкой улыбке. — ВСБ всеблагое, это же Дурында!
— Привет, Джоффи. Давно не виделись.
Джоффи — мой брат. Он служитель церкви Всемирного Стандартного Божества, и хотя в прошлом у нас имелись некоторые разногласия, мы их давным-давно преодолели. Я была счастлива видеть его, а он — меня.
— Ух ты! — воскликнул он. — Это еще кто?
— Это Пятница, — объяснила я. — Твой племянник.
— Ух ты! — отозвался Джоффи, извлекая Пятницу из коляски. — А волосы у него всегда так торчат?
— Думаю, это после завтрака.
Пятница уставился на Джоффи, вынул пальцы изо рта, вытер их о мордашку, затем снова сунул их в рот и протянул Джоффи своего белого медвежонка Поли.
— Славный парень, — сказал Джоффи, подбрасывая Пятницу и позволяя ему тянуть себя за нос. — Только, э-э, липкий. Говорит?
— Мало. Но много думает.
— Прямо как Майкрофт. А что случилось с твоей головой?
— В смысле, с прической?
— Так вот в чем дело, — пробормотал Джоффи. — Я-то подумал, уши у тебя, что ли, ниже стали, или как… Но… это уж слишком, тебе не кажется?
— Пришлось подменять Жанну д'Арк. Ей всегда трудно найти дублера.
— Понятно почему! — воскликнул Джоффи, все еще недоверчиво разглядывая мою стрижку под горшок. — Может, просто плюнешь на все и начнешь сначала?
— Это Гамлет, — представила я своего спутника прежде, чем тот начал чувствовать себя неловко. — Но он здесь инкогнито, поэтому я говорю всем, что это мой кузен Эдди.
— Джоффи, — отрекомендовался Джоффи. — Брат Четверг.
— Гамлет, — сказал Гамлет. — Принц датский.
— Датчанин? — встрепенулся Джоффи. — Я бы на вашем месте не слишком об этом распространялся.
— Почему?
— Дорогая! — За спиной у Джоффи возникла мама. — Ты вернулась! Господи! Что у тебя с волосами?
— Это под Жанну д'Арк, — объяснил Джоффи. — Последний писк. Мученики сейчас в моде. Помнишь, как выглядела Эдит Грот-Пуддель в июньской «КРОТкой мисс»?
— Опять он чушь несет, правда?
— Правда, — хором ответили мы с Джоффи.
— Привет, мам, — сказала я, обнимая ее. — Помнишь внучка?
Мама взяла Пятницу на руки и отметила, как сильно он вырос. Я бы очень удивилась, если бы он уменьшился с момента их последней встречи, но, как и положено, улыбнулась. Я старалась навещать реальный мир почаще, но за последние полгода выбраться не удалось ни разу. Когда мама уже едва в обморок не падала, наглотавшись кислорода в процессе охов и ахов, а Пятница перестал смотреть на нее с сомнением, нас пригласили в дом.
— А ты останешься здесь, — сказала я Пиквик. — И не давай Алану хулиганить.
Поздно. Алан, маленький, но уже невыносимый, успел застращать Мордехая и прочих дронтов. Они забились под гортензии и тряслись там в ужасе.
— Ты надолго? — спросила мама. — У тебя в комнате все осталось, как было при тебе.
Это означало, что мои апартаменты пребывают ровно в том виде, в каком я покинула их в девятнадцать лет, но мне показалось грубостью сказать об этом вслух. Я объяснила, что хотела бы остановиться здесь, пока не утрясу вопрос с квартирой, представила маме Гамлета и спросила, нельзя ли ему пожить у нас несколько дней.
— Конечно! Леди Гамильтон располагается в гостевой, милейший мистер Бисмарк обитает в мансарде, так что принц может занять чулан.
Поскольку работа моего отца связана с путешествиями во времени, в мамином доме нередко гостили исторические личности, главным образом когда папе требовалось разгладить какую-нибудь морщинку на полотне Хроноса. Эмма Гамильтон проживала у нас уже больше двух лет — с тех пор, как папа задался целью предотвратить смерть адмирала Нельсона при Трафальгаре. Похоже, папа до сих пор не разобрался с этой проблемой. Наши постояльцы не отличались кротостью обычных квартирантов, да и плату вносили нерегулярно, но зато они были куда интереснее. Мама схватила Гамлета за руку и сердечно пожала ее.
— Как поживаете, мистер Гамлет? Какой вы, говорите, принц?
— Датский.
— А! Значит, так: никаких посетителей после семи вечера, завтрак ровно в девять утра. Постель гости застилают сами, а если вам понадобится что-то постирать, кладите белье в плетеную корзину на лестничной площадке. Рада знакомству. Я миссис Нонетот, мама Четверг.
— У меня есть мать, — мрачно ответил Гамлет, отвешивая маме вежливый поклон и целуя ей руку. — Она делит ложе с моим дядей.
— Тогда им стоит приобрести еще одно, — ответила мама, как всегда практичная донельзя. — Говорят, в «ИКЕА» их полным-полно. Я не стала покупать только потому, что их надо собирать своими руками. Не понимаю, почему я должна платить за то, что приходится строить самому. Но именно по этой причине подобные вещи так нравятся мужчинам. Как вам «баттенберг»?
— Виттенберг?
— Нет-нет. «Баттенберг».
— На реке Эдер? — уточнил Гамлет, озадаченный резким маминым переходом от обсуждения сборной мебели к теме кексов.
— Да нет, глупенький, на салфеточке, покрытый марципаном!
Гамлет наклонился ко мне.
— Сдается мне, ваша матушка безумна, а уж я в этом понимаю.
— Вы привыкнете к ее речам, — заверила я его, ободряюще похлопав по плечу.
Мы прошли через прихожую в гостиную, где, оторвав Пятницу от маминых бус, наконец смогли сесть.
— Так, теперь выкладывай все новости! — воскликнула мама, пока я обшаривала глазами комнату, пытаясь выявить потенциальные опасности для двухлетнего малыша.
— С чего начать? — спросила я, убирая с телевизора вазу с цветами, прежде чем Пятница опрокинет ее на себя. — Мне пришлось перед отъездом переделать кучу вещей. Два дня назад я была в Камелоте. Пыталась разрулить один случай смертельной вражды, а за день до того… милый, не трогай эту штучку!.. я улаживала спор о зарплате с профсоюзом орков.
— Господи! — воскликнула мама. — Ты же, наверное, умираешь от желания выпить чайку!
— Да, пожалуйста. Может, Книгомирье и кладезь словесных образов и неожиданных сюжетных поворотов, но хорошего чая там днем с огнем не сыщешь за весь бурбон Хемингуэя.
— Я заварю, — вызвался Джоффи. — Гамлет, пошли, расскажешь мне о себе. У тебя девушка есть?
— Да. Но она сумасшедшая.
— В хорошем смысле или в плохом?
Гамлет пожал плечами.
— Ни в каком. В прямом. Но ее братец — разрази его гром! Говорит о пружинных…
Они скрылись на кухне, и голоса стихли.
— Не забудьте кекс! — крикнула им вслед мама.
Я открыла чемодан и достала оттуда несколько погремушек, выданных мне миссис Брэдшоу. Мелани частенько присматривала за Пятницей. Своих детей им с командором Брэдшоу завести не пришлось, поскольку Мелани была горной гориллой, поэтому она до безумия обожала Пятницу. Это имело свои оборотные стороны: он всегда ел овощи и обожал фрукты, но я сильно подозревала, что, пока меня нет дома, они залезают на шкафы, а однажды я застала Пятницу за попыткой очистить банан пальцами ног.
— А тебе-то как живется?
— Теперь, когда ты здесь, намного лучше. С тех пор как Майкрофт и Полли уехали, мне очень одиноко, они даже в Четырнадцатой ежегодной конференции безумных ученых не участвовали. Если бы Джоффи и его приятель Майлз не заходили каждый день, если бы не Эмма с Бисмарком, не соседка миссис Битти, не Общество анонимных утратотерпцев, не мои занятия по ремонту кузовов и не эта ужасная миссис Дэниэлс, я осталась бы совершенно одна. Что это там делает Пятница в буфете?
Я обернулась, вскочила, сцапала Пятницу за лямки штанишек и осторожно высвободила два хрустальных бокала из его шаловливых ручонок. Затем подвела его к игрушкам и усадила посередине комнаты. Он посидел секунды три и заковылял в сторону ДХ-82, маминого лентяя-тилацина, который дрых в ближайшем кресле.
Когда Пятница больно дернул его за усы, ДХ-82 взвизгнул, затем встал, зевнул и направился к миске. Пятница двинулся за ним. А я — за Пятницей.
— В ухо? — послышался голос Джоффи, когда я вошла в кухню. — И как, получилось?
— Похоже на то, — ответил принц. — Мы обнаружили его мертвым в саду.
Я подхватила Пятницу, уже изготовившегося залезть к ДХ-82 в миску, и унесла его в гостиную.
— Извини, — сказала я, — он сейчас всюду лезет. Расскажи мне о Суиндоне. Многое изменилось?
— На самом деле нет. Рождественские огни стали гораздо красивее, линия воздушного трамвая прошла прямо через Центр Брунела, и теперь в городе двадцать шесть разных супермаркетов.
— Что, жители стали так много есть?
— Мы стараемся изо всех сил.
Джоффи с Гамлетом вернулись и поставили перед нами поднос с чайными принадлежностями.
— Твой дронтенок — это просто жуть кошмарная! Пытался клюнуть меня исподтишка!
— Видимо, ты его чем-то напугал. Как папа?
Джоффи, для которого данная тема была весьма щекотливой, решил не присоединяться к нам, а лучше поиграть с Пятницей.
— Давай, парень, — сказал он. — Выпьем и малость погоняем шары.
— Отец надеялся тебя застать, — сказала мама, как только Джоффи и Пятница ушли. — Как ты, наверное, догадываешься, ему снова не повезло с Нельсоном. Когда он появляется дома, от него зачастую несет порохом, и мне очень не нравится, что он ошивается вокруг этой Гамильтон.
Папа представляет собой нечто вроде странствующего во времени рыцаря. Одно время он служил в ТИПА-12 — Хроностраже, отделе, контролирующем темпоральные потоки. Потом уволился из-за разногласий, касающихся контроля над течением времени и мошенничества в этой области. Хроностража сочла его слишком опасным и устранила: в ночь его зачатия внезапно постучали в дверь, и в результате вместо него родилась тетушка Эйприл.
— Значит, Нельсон все же погиб при Трафальгаре? — уточнила я, припомнив папины временные проблемы.
— Да, но я не уверена, что так было задумано изначально. Именно поэтому, как утверждает твой папаша, ему и приходится работать в таком тесном тандеме с Эммой.
Под Эммой, конечно, подразумевалась леди Гамильтон, возлюбленная Нельсона. Она-то и рассказала папе об устранении адмирала. Вот только что она больше десяти лет была замужем за лордом Нельсоном, а в следующий момент вдруг оказалась опустившейся шлюхой в Кале. Представляю, какое это было потрясение!
Мама придвинулась ко мне.
— Между нами, я начинаю думать, что Эмма немного того… Эмма! Как приятно, что вы к нам вышли!
В дверях стояла высокая краснолицая женщина в бархатном платье, явно знававшем лучшие времена. Несмотря на последствия многолетней дружбы с бутылкой, дама сохранила остатки прежней красоты и очарования. В юности она, по-видимому, была ослепительна.
— Здравствуйте, леди Гамильтон, — сказала я, вставая, чтобы пожать ей руку. — Как ваш супруг?
— Пока мертв.
— Мой тоже.
— Вот облом!
— О! — воскликнула я, недоумевая, где леди Гамильтон подцепила это словечко, хотя, если подумать, ей наверняка были известны выражения и покрепче. — Это Гамлет.
— Эмма Гамильтон, — вкрадчивым голосом произнесла она, стрельнув глазами в сторону несомненно красивого датчанина, и протянула ему руку. — Леди.
— Гамлет, — ответил он, целуя ее руку. — Принц.
Она тут же захлопала ресницами.
— Принц? Случаем, не из какой-нибудь знакомой мне державы?
— Случаем, из Дании.
— Мой… покойный друг совершенно безжалостно обстреливал Копенгаген в тысяча восемьсот первом году. По его словам, датчане сражались отважно.
— Мы, датчане, любим драки, леди Гамильтон, — с непередаваемым обаянием ответил принц. — Хотя сам я не из Копенгагена. Я родом из небольшого города на побережье, из Эльсинора. Там у нас замок. Не очень большой. Всего шестьдесят комнат да гарнизон в двести солдат. Зимой там немного мрачновато.
— И призраки есть?
— Один точно имеется. А что делал ваш покойный друг, когда не обстреливал датчан?
— Да так, ничего особенного, — небрежно ответила она. — Воевал с французами и испанцами, оставлял части тела по всей Европе, как требовал этикет того времени.
Повисло молчание, во время которого они не сводили друг с друга глаз. Эмма начала обмахиваться веером.
— Бог мой! — пробормотала она. — От всех этих разговоров о частях тела меня в жар бросило!
— Вот-вот! — вскочила на ноги мама. — Именно! Я не потерплю подобных намеков в своем доме!
Эмма с Гамлетом опешили от такого взбрыка, но мне удалось оттащить маму в сторону и прошептать:
— Мам! Не суди их строго. В конце концов, оба они одиноки, а интерес Гамлета к Эмме может отвлечь ее кое от кого другого.
— Другого?..
Прямо-таки слышно было, как вращаются у нее в голове шестеренки. После долгого молчания она вздохнула, повернулась к гостям и широко улыбнулась.
— Милые мои, почему бы вам не прогуляться по саду? Там такой нежный, прохладный ветерок, а беседка в розарии совершенно очаровательна в это время года.
— Может, самое время выпить? — с надеждой спросила Эмма.
— Не исключено, — ответила мама, которая явно пыталась держать леди Гамильтон подальше от бутылки.
Эмма не ответила. Она просто протянула руку Гамлету, тот любезно принял ее и уже хотел распахнуть перед дамой двери, но Эмма остановила его, прошептав: «Не через французское окно», — и повела через кухню.
— Как я уже говорила, — сказала мама, садясь, — Эмма славная девушка. Кекса хочешь?
— Да, пожалуйста.
— Ешь, — сказала мама, передавая мне нож. — Отрезай.
— Скажи, — начала я, осторожно распиливая кекс, — Лондэн не приходил?
— Ты о своем устраненном муже? — ласково ответила она. — Нет, боюсь, не приходил. — Она ободряюще улыбнулась. — Надо бы тебе посетить один из вечеров в нашем Обществе анонимных утратотерпцев. У нас как раз завтра встреча.
Как и в мамином случае, все свидетельства существования моего мужа были уничтожены. Но в отличие от мамы, чей супруг то и дело возвращался, выныривая из потока времени, мой муж Лондэн обитал только в моих снах и воспоминаниях. Больше никто ничего о нем не ведал и не помнил. Мама знала про Лондэна только потому, что ей рассказала я. Для всех остальных, включая и родителей Лондэна, я страдала от какого-то непонятного умственного расстройства.
Но отцом Пятницы, невзирая на собственное небытие, являлся именно Лондэн — точно так же, как мы с братьями родились, несмотря на то что моего отца тоже не существовало. Таково странствие во времени: оно полно необъяснимых парадоксов.
— Я верну его, — прошептала я.
— Кого?
— Лондэна.
Из сада пришли Джоффи с Пятницей, который, как и большинство малышей, не понимал, почему взрослые не могут целый день катать его на самолетике. Я дала сыну кусочек кекса, и он, в стремлении немедленно слопать угощение, тут же его уронил. Обычно апатичный ДХ-82 открыл глаз, сожрал кекс и через три секунды заснул снова.
— Lorem ipsum dolor si amet! — сердито завопил Пятница.
— Да-да, впечатляет, — согласилась я. — Готова поспорить, Пиквик неспособна на столь стремительный бросок даже ради зефира.
— Nostrud laboris nisi et commodo consequat, — еще сердитее ответил Пятница. — Excepteur sint cupidatat non proident!
— Поделом тебе, — сказала я. — На, съешь бутерброд с огурцом.
— Что сказал мой внук? — спросила мама, уставившись на Пятницу, пока тот, давясь, пытался заглотнуть сэндвич в один присест.
— Ой, да он опять болтает на «лорем ипсум». Он больше ничего и не говорит.
— Лорем… что?
— «Лорем ипсум». Это такой тупой текст, который используют в печати и в полиграфии для демонстрации формата, шрифта и так далее. Не знаю, где он это подцепил. Издержки жизни в Книгомирье, полагаю.
— Понятно, — сказала мама, ничего не понимая.
— Как поживают кузены? — спросила я.
— Уилбур и Орвилл сейчас вместе руководят Майкротехом, — ответил Джоффи, передавая мне чашку чая. — Они сделали несколько ошибок, пока дядя Майкрофт отсутствовал, но теперь, похоже, он взял их на короткий поводок.
Уилбур и Орвилл были сыновьями моих дяди и тети. Несмотря на гениальность родителей, на плечах у обоих отпрысков сидели цельноточеные дубовые болванки.
— Передай сахар, пожалуйста. Несколько ошибок?
— На самом деле целую кучу. Помнишь Майкрофтов очиститель памяти?
— И да, и нет.
— Они открыли сеть престижных центров очищения памяти под названием «Мемогон». Заходишь — и неприятные воспоминания долой.
— Наверное, прибыльно.
— Более чем, но только до первого промаха. А в случае с этими двумя вопрос стоял не «если ошибутся», а «когда».
— Осмелюсь спросить: что стряслось?
— Мне кажется, получилось как с пылесосом, если его ненароком включить наоборот. Некая миссис Богаттинс обратилась в суиндонское отделение «Мемогона», дабы избавиться от малейших воспоминаний о неудачном первом замужестве.
— И?
— И случайно приобрела нежелательные воспоминания о семидесяти двух случайных связях, нескольких пьяных драках, пятнадцати потраченных впустую жизнях и почти тысяче игр «Назови этот фрукт!». Сначала она хотела подать в суд, но вместо этого потребовала адрес одного из мужчин, чьи подвиги оказались запечатлены в ее памяти. Насколько мне известно, они поженились.
— Обожаю истории с хорошим концом, — встряла мама.
— В любом случае, — продолжал Джоффи, — Майкрофт запретил им впредь использовать эту технологию и взамен выдал для маркетинга хамелеобиль. Скоро он появится в салонах, если «Голиаф» не перехватит идею.
— А! — пробормотала я, откусывая еще немного кекса. — А как поживает моя любимая международная корпорация?
Джоффи закатил глаза.
— Как всегда, ничего хорошего. Они пытаются ввести административную систему, основанную на вере.
— То есть хотят превратиться в… религию?
— Только в прошлом месяце они объявили об этом по предложению их штатной провидицы, сестры Беттины Страудской. Они намерены возвести корпоративную иерархию в ранг пантеона с собственными богами, полубогами, жрецами, священными местами и официальным молитвенником. В обновленном «Голиафе» работникам станут платить не презренной материей вроде денег, но верой — в виде купонов, которые можно будет обменять на товары и услуги в любом принадлежащем корпорации магазине. Держатели акций «Голиафа» смогут на выгодных условиях обменять их на эти самые «верупоны», и все станут поклоняться высшим эшелонам «Голиафа».
— А что «правоверные» получат взамен?
— Горячее чувство единства, защиту от мирового зла и посмертное воздаяние… Думаю, не обойдется также без фирменных футболок.
— Очень по-голиафовски.
— И не говори. — Джоффи усмехнулся. — Поклонение в священных местах потребительства. Чем больше тратишь, тем ближе к их «божеству».
— Ужасно! — воскликнула я. — А нормальные-то новости есть?
— Конечно! «Суиндонские молотки» побьют «Редингских громил» на Суперкольце этого года.
— Шутишь!
— Вовсе нет. Согласно Седьмому, незаконченному, Откровению святого Звлкикса «Молотки» выиграют Суперкольцо восемьдесят восьмого года. Звучит оно так: «И будет победа своя на поле Суиндонском в год тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, и вследствие этого…» Остальное утрачено, но и так достаточно красноречиво.
Святой Звлкикс являлся местным суиндонским святым, и все горожане, включая меня, знали о нем со школьной скамьи. В течение многих лет его «Откровения» будоражили умы, и понятно почему: они были поразительно точны. Однако при всем при этом я относилась к ним скептически, особенно к предсказанию выигрыша «Молотков» в Суперкольце. Городская команда, несмотря на неожиданный прорыв в суперфинал несколько лет назад и неоспоримый талант ее капитана Роджера Хлоппока, являлась, вероятно, худшей в стране.
— Слишком уж далеко загадал. В смысле, святой Звлкикс исчез в… каком? Тысяча двести девяносто втором году?
Однако Джоффи и мама не видели в этом ничего смешного.
— Да, — сказал мой братец, — но мы можем попросить его подтвердить предсказание.
— Вы? Прямо сейчас?
— Согласно Шестому Откровению он должен спонтанно воскреснуть послезавтра в десять минут десятого.
— Но это же замечательно!
— Замечательно. Но вовсе не беспрецедентно, — охладил мои восторги Джоффи. — Провидцы тринадцатого столетия появляются то и дело. Восемнадцать человек за последние шесть месяцев. Звлкикс представляет интерес для верующих и для нас, членов Братства, но телевизионщики вряд ли его покажут. Рейтинг второго пришествия брата Велобиуса на прошлой неделе и близко не стоит с возобновившимся по другому каналу показом «Бонзо-вундерпса».
Я немного помолчала, обдумывая услышанное.
— Хватит о Суиндоне, — сказала мама, отличавшаяся особым нюхом на заморочки, особенно мои. — Что с тобой-то приключилось?
— Тебе откуда начинать? Моих приключений хватило бы на несколько толстых томов.
— Тогда… тогда начни с того, почему ты вернулась.
Я рассказала ей о том, как тяжело быть главой беллетриции, как иногда могут раздражать книги. Рассказала о Пятнице и Лондэне, о книжном происхождении Хоули Гана. При этих словах Джоффи подпрыгнул.
— Ган… вымышленный?
Я кивнула.
— Да, а что? Когда я последний раз навещала вас, его вроде бы вышвырнули из партии вигов.
— Уже нет. Из какой он книги?
— Хотелось бы мне знать, — пожала я плечами. — А что? Что случилось-то?
Мама с Джоффи нервно переглянулись. Если моя родительница начинает интересоваться политикой, значит, дела и вправду плохи.
— Неладно что-то в нашем королевстве, — пробормотала мама.
— И это что-то — канцлер Англии Хоули Ган, — добавил Джоффи. — Но тебе не обязательно верить нам на слово. Сегодня в восемь вечера он появится на «ЖАБ-ньюс» в «Уклонись от ответа» из Суиндона. Можем сами посмотреть.
Я еще порассказывала им о беллетриции, и Джоффи, в свою очередь, радостно поведал мне, что посещаемость церкви Всемирного Стандартного Божества резко пошла вверх с тех пор, как он принял спонсорство Совета по продаже тостов — компании, которая с момента моего последнего визита сделалась вдвое больше и влиятельнее. Теперь они занимались не только хлебобулочными изделиями, но вдобавок наложили лапу на джем, круассаны и сдобу. Моя мама, не желая уступать Джоффи, заявила, что тоже получила немного спонсорских денег от «Кексов мистера Редьярда», хотя призналась, что кекс, которым она угощала меня, ее собственной выпечки. Затем она в подробностях поведала мне об операциях, перенесенных ее пожилыми друзьями, что, откровенно говоря, не вызвало у меня особого восторга. Пока она переводила дух между аппендэктомией миссис Моложаверс и запорами мистера Уолша, в комнату вошел высокий импозантный мужчина в безупречном утреннем костюме в стиле девятнадцатого века и с внушительными усами, которые повергли бы в уныние командора Брэдшоу. Вид незнакомец имел столь властный и целеустремленный, что мне тут же вспомнился император Зарк.
— Четверг, — затаив дыхание, произнесла мама, — это прусский канцлер, герр Отто Бисмарк. Мы с твоим папой пытаемся уладить шлезвиг-гольштейнский вопрос тысяча восемьсот шестьдесят третьего — шестьдесят четвертого годов. Отец отправился за датским оппонентом Бисмарка, дабы усадить их за стол переговоров. Отто… то есть герр Бисмарк, это моя дочь Четверг.
Бисмарк щелкнул каблуками и с ледяной вежливостью поцеловал мне руку.
— Фройляйн Нонетот, я весь польщен, — произнес он с сильным немецким акцентом.
Необычные и давно умершие гости моей мамы должны были бы удивить меня, но не удивляли. Не удивляли с тех самых пор, как в мои девять лет у нас гостил Александр Великий. Довольно симпатичный был парень, но совершенно не умел вести себя за столом.
— Как вам нравится тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год, герр Бисмарк?
— Я особенно впечатлен есть концепцией сухой чистки, — ответил пруссак, — и предвижу я большое будущее для бензинового двигателя. — Он снова повернулся к моей маме. — Но я весьма жажду поговорить с премьер-министром Дании. Где оный может быть?
— Боюсь, у нас небольшие проблемы с его местонахождением, — ответила мама, взмахивая ножом. — Не желаете ли вместо него кусочек «баттенберга»?
— А! — воскликнул Бисмарк, смягчившись. Он деликатно перешагнул через ДХ-82 и сел рядом с мамой. — Лучшего «баттенберга» я не имел пробовать!
— О, герр Би, — покраснела мама, — вы мне льстите!
Тайком от Бисмарка она махнула нам, чтобы мы исчезли, и мы, будучи послушными детками, удалились из гостиной.
— Ну? — воскликнул Джоффи, закрыв дверь. — И как тебе все это? Мамуля обжимается с тевтонцем!
Я подняла бровь и посмотрела на него.
— Вряд ли, Джоффи. Папа не так часто приходит, а общество умного мужчины — большая редкость.
Джоффи хихикнул.
— Просто друзья, значит? Ладно. Вот что: готов поспорить на десять фунтов, что на следующей неделе в это же самое время мама с Железным канцлером устроят что-нибудь дикое!
— По рукам.
Мы пожали друг другу руки и, поскольку Эмма, Гамлет, мама и Бисмарк были заняты, я попросила Джоффи присмотреть за Пятницей, а сама отправилась прогуляться и подышать воздухом.

Я свернула налево и двинулась по Мальборо-роуд, отмечая перемены, произошедшие за два года моего отсутствия. Этой дорогой я почти восемь лет ходила в школу, и все стены и деревья были мне как старинные друзья. На Пайперс-уэй возвели новую гостиницу, несколько магазинов в Старом городе либо сменили хозяев, либо подверглись реконструкции. Все было до боли знакомо, и я думала, останется ли во мне это желание чувствовать себя где-то дома или уйдет, как ушла моя привязанность к «Кэвершемским высотам», книге, служившей мне пристанищем последние несколько лет.
Я прошлась по Бат-роуд, повернула направо и оказалась на улице, где жили мы с Лондэном, пока его не устранили. Однажды я приходила в этот дом и увидела, что там живут его отец и мать. Поскольку они понятия не имели, кто я такая, и сочли — не без оснований, — что у меня не все в порядке с головой, я решила не рисковать и просто медленно пошла по другой стороне улицы.
Ничего особенно не изменилось. Кадка с увядшей тиккией часовитой по-прежнему стояла на крыльце рядом со старыми ходулями, и занавески в окне явно принадлежали матери Лондэна. Я продефилировала мимо дома, затем двинулась обратно. Моя решимость вернуть любимого мешалась с каким-то фатализмом, ощущением, что в итоге у меня ничего не выйдет и следует быть к этому готовой. В конце концов, ведь он действительно погиб в возрасте двух лет, и я не помнила, как все было на самом деле, а только как все могло бы быть, останься он в живых.
Я пожала плечами, укорила себя за пессимизм и направилась к голиафовскому дому престарелых «Сумерки», где нынче обреталась моя бабушка.

Бабушка Нонетот сидела у себя в комнате и смотрела документальный фильм «Прогулки с утками». В синей бумазейной ночной сорочке, с редкими седыми волосами она выглядела на все свои сто десять. Бабушка вбила себе в голову, что не сможет сбросить груз смертной жизни, пока не прочтет десять самых занудных на свете книг, но поскольку «занудный» — понятие не менее расплывчатое, чем «не занудный», помочь ей было весьма непросто.
— Шшш! — прошептала она, как только я вошла. — Невероятно захватывающая передача! — Она неотрывно смотрела на экран. — Только подумай: в результате анализа костей вымершей утки Anas platyrhynchos удалось выяснить, как она ходила!
Я уставилась на маленький экранчик, где вперевалку двигалась задом наперед странная мультяшная птица, а диктор рассказывал, как они пришли к такому выводу.
— Как же удалось это определить по нескольким замшелым костям? — скептически поинтересовалась я, давно усвоив, что «эксперты» из подобных передач являются кем угодно, только не экспертами.
— Не брюзжи, малышка Четверг! — ответила бабушка. — Целый совет опытных орнитологов-палеонтологов даже вычислил, что эта утка могла крякать примерно так: «квок-квок»!
— «Квок»? Маловероятно.
— Может, ты и права, — ответила она, выключая телевизор и отбрасывая в сторону пульт. — Много ли эти эксперты соображают?
Как и я, бабушка умела попадать внутрь литературных произведений. Я не понимала до конца, как мы это делаем, но радовалась, что она это умеет, ведь именно бабушка помогла мне сохранить память о муже (был момент, когда я рисковала позабыть его, естественно из-за Аорниды, мнемоморфа). Но где-то с год назад бабушка покинула меня, заявив, что я уже могу сама о себе позаботиться, а она больше не намерена тратить на меня время и вкалывать в хвост и в гриву, в чем не содержалось ни крупицы правды: на самом деле как раз я присматривала за ней. Впрочем, все это не имело значения. Она была моей бабушкой, и я очень ее любила.
— Господи! — выдохнула я, глядя на ее мягкую морщинистую кожу, по странной ассоциации напомнившую мне о детеныше ехидны, фотографию которого я как-то видела в «Нэшнл джиографик».
— Что? — резко спросила она.
— Ничего.
— Ничего? Ты ведь думала о том, какой старой я выгляжу? Да?
Трудно отрицать очевидное. Каждый раз, как я ее навещала, мне казалось, что старше выглядеть уже нельзя, но каждый следующий раз она с пугающим постоянством становилась все древнее и дряхлее.
— Когда ты вернулась?
— Нынче утром.
— И как тебе здесь?
Я поведала ей о текущих событиях. Бабушка цокала языком, когда я рассказывала ей о Гамлете и леди Гамильтон, и громко хмыкнула, когда я упомянула о маме и Бисмарке.
— Рискованно.
— Мама и Бисмарк?
— Эмма и Гамлет.
— Он вымышленный персонаж, а она — исторический. Что тут может быть плохого?
— Я подумала, — медленно проговорила она, поднимая бровь, — о том, что случится, когда Офелия все узнает.
Самой мне это в голову не пришло. Бабушка была права. С Гамлетом зачастую трудно, но Офелия — сущий ужас.
— Всегда подозревала, что сэр Джон Фальстаф отказался от патрулирования елизаветинской драмы из-за непомерных порой запросов Офелии, — задумчиво протянула я. — То ей очередное домашнее животное подавай, то море минералки и свежих суши прямо в Эльсинор, мол, без них ей не работается. Думаешь, следует убедить Гамлета вернуться в «Гамлета»?
— Возможно, не сию минуту, — сказала бабушка, кашляя в платочек. — Пусть посмотрит на реальный мир. Может, поймет, что пяти актов более чем достаточно, чтобы принять решение.
Она снова закашлялась, я вызвала сиделку, и та посоветовала мне уйти. Я поцеловала бабушку на прощание и вернулась домой в глубокой задумчивости, пытаясь выработать план действий на ближайшие дни. О том, насколько у меня превышен кредит в банке, даже думать не хотелось. Но если я собираюсь ловить Гана, то как мне удобнее это делать: в качестве сотрудника ТИПА или в частном порядке? Особого выбора не было: мне требовалась моя старая работа. Завтра попытаюсь восстановиться. С Ганом явно необходимо разобраться, и решение я приму по ходу дела в телестудии нынче вечером. Наверное, придется искать логопеда для Пятницы, чтобы отучил малыша от «лорем ипсум», и, конечно, еще оставался Лондэн.
Как я могу вернуть человека в «здесь и сейчас», если он уничтожен в «там и тогда» хронумпированным офицером якобы неподкупной Хроностражи?

От размышлений я оторвалась на подходе к маминому дому. В переулке напротив кто-то прятался. Я нырнула в садик перед ближайшим домом, прошмыгнула между двумя глухими стенами на задний двор, влезла на мусорный бак и осторожно выглянула из-за высокой стены. Действительно, кто-то следил за маминым домом. Для лета незнакомец был одет чересчур тепло, а заросли златоцвета наполовину скрывали его. Я поскользнулась на баке, тот загремел. Соглядатай обернулся, увидел меня и дал деру. Я перемахнула через стену и бросилась за ним. Это оказалось совсем не трудно. Атлет из него был никудышный, и я поймала его, когда он героически попытался преодолеть забор. Сдернув добычу вниз, я случайно перевернула его рюкзачок, и на землю высыпались потрепанные записные книжки, фотоаппарат, маленький бинокль и несколько экземпляров исчерканного красной ручкой бюллетеня ТИПА-27.
— Ой-ей-ей! Пустите! — взвыл он. — Больно же!
Я заломила ему руку за спину, и он рухнул на колени. Не успела я ощупать его карманы в поисках оружия, как из-за брошенной машины, занеся над головой древесный сук, выскочил еще один человек, одетый уже по-другому. Я увернулась, он по инерции пролетел мимо, получил от меня пинка, врезался головой прямо в стенку и упал без сознания.
У первого шпиона ствола не оказалось, но я бдительно проверила, безоружен ли его сомлевший приятель, а также не захлебнется ли он кровью и не подавится ли зубами.
— Вы не из ТИПА, — констатировала я, — поскольку как оперативники никуда не годитесь. Вас послал «Голиаф»?
Первый медленно поднялся на ноги. Он с любопытством разглядывал меня, потирая руку в том месте, где наверняка остались отпечатки моих пальцев. Это был крупный мужчина, но не злобный с виду, коротко стриженный, с большой бородавкой на подбородке. Я разбила ему очки. На голиафовца он не походил, но мне уже доводилось ошибаться.
— Весьма рад познакомится с вами, мисс Нонетот. Я долго, очень долго ждал вас.
— Я уезжала.
— С января восемьдесят шестого. Я почти два с половиной года ждал встречи с вами.
— И чего ради?
— Я, — провозгласил он, доставая из кармана значок и показывая его мне, — ваш официально назначенный сталкер. То есть преследователь.
Я повертела значок в руках. Действительно, этот человек был прикомандирован ко мне. Абсолютно легально, ничего не попишешь. Вообще сталкерство лицензировалось ТИПА-33, отделом облегчения увеселений, который вместе с Объединенным профсоюзом сталкеров составил специальные правила, регулирующие, кому за кем дозволяется следить. Подобная мера помогла регламентировать данный род занятий, с исторической точки зрения довольно темный, а также классифицировать работников этой сферы согласно их умениям и настойчивости. Мой преследователь имел впечатляющий первый ранг: таким позволялось преследовать настоящих знаменитостей. И это меня насторожило.
— Первый ранг? — хмыкнула я. — Мне зардеться от гордости? Вот уж не думала, что мне дадут выше восьмого.
— На самом деле даже и не восьмой, — согласился сталкер. — Скорее, двенадцатый. Но я нутром чую: вы далеко пойдете. Я повис на хвосте у Лолы Вавум в шестидесятых, когда она играла всего лишь эпизодическую роль в «Улицах Вуттон-Бассет», и следил за ней девятнадцать лет, можно сказать, вырос вместе с ней! Я оставил ее только ради Сама Ецц-Мачо. Узнав об этом, она прислала мне в подарок хрустальную пивную кружку с надписью: «Спасибо за классную слежку. Лола». Вы с ней не знакомы?
— Однажды встречались, мистер… — я еще раз взглянула на значок, прежде чем отдать его, — де Роз. Интересная фамилия. Вы имеете какое-то отношение к тому самому?..
— Писателю? Только в мечтах, — ответил сталкер, закатывая глаза. — Но поскольку мне бы хотелось с вами подружиться, то, пожалуйста, зовите меня Мильон.
— Ну, Мильон так Мильон.
Мы пожали друг другу руки. Человек, лежавший на земле, застонал и сел, потирая голову.
— А ваш приятель?
— Он мне не приятель, — фыркнул Мильон. — Он мой сталкер. И бельмо на глазу.
— Подождите, вы же сталкер… И у вас тоже сталкер?
— Конечно! — рассмеялся Мильон. — Опубликовав автобиографическую книгу «Крадущийся по целине», я и сам сделался до некоторой степени знаменитостью. Даже подписал рекламный контракт с фирмой по выпуску мужских плащей «Роза ветров»™. Именно мой статус позволил Адаму следить за мной! Ежели вдуматься, так у него, сталкера третьего ранга, тоже наверняка имеется собственный «хвост». Слыхали стишок?
Прежде чем я успела его заткнуть, он продекламировал:

И вот газеты нам сегодня говорят,
Что сталкеры за сталкером следят,
За ними же другие ходят свитой,
За теми — третьи. И так ad infinitum…

— Нет, такого не слышала, — задумчиво произнесла я.
Второй сталкер прижал платок к разбитой губе.
— Мисс Нонетот, это Адам Барандук. Адам, мисс Нонетот.
Адам вяло помахал мне, посмотрел на окровавленный платок и жалостно вздохнул. Внезапно я ощутила раскаяние.
— Извините, что врезала вам, мистер Барандук. Я просто не знала, кто вы такие.
— Профессиональный риск, мисс Нонетот.
— Эй, Адам, — с внезапным воодушевлением сказал Мильон, — у тебя еще не завелся сталкер?
— Где-то тут ошивается, — ответил Барандук, озираясь по сторонам. — Неудачник тридцать четвертого ранга. Этот унылый олух вчера ночью рылся в моем мусорном ведре. И кто он после этого, а?
— Тихо, тут дети, — сказал Мильон. — Наверное, в шестидесятых это еще годилось, но современные сталкеры действуют куда тоньше. Долгие бдения, многочисленные заметки, рассчитанные приходы и уходы, телекамера…
— Мы живем в печальные времена, — согласился Адам, грустно качая головой. — Надо уходить. Я обещал приятелю присмотреть за Эдриеном Выпендрайзером.
Он встал и медленно побрел по переулку, спотыкаясь о пустые пивные жестянки.
— Старик Адам не бог весть какой собеседник, — прошептал Мильон, — но в клиента вцепляется как бульдог. Уж его-то не застукаешь за рытьем в мусорных баках, если, конечно, он не дает мастер-класс для начинающих сопляков. Скажите, мисс Нонетот, где вы провели последние два с половиной года? Тут было малость скучновато: после того как вы не появились ни разу в течение восемнадцати месяцев, я свел слежку к трем ночам в неделю.
— Вы не поверите, если я вам расскажу.
— Вы не поверите, во что я способен поверить. Параллельно со слежкой я на днях закончил свою первую книгу: «Краткая история ТИПА». Помимо того я являюсь редактором журнала «Теоретик заговора». Кроме статей о весьма ощутимой связи между корпорацией «Голиаф» и Хоули Ганом, а также о существовании таинственного чудовища по имени Гадзилла, мы ведем несколько колонок, посвященных только вам и делу «Джен Эйр». Нам бы хотелось написать и о работе вашего дяди Майкрофта. Хотя мы почти ничего не знаем, конспиративная сеть существует благодаря сбалансированной смеси из полуправды, лжи и догадок. Он что, вправду создал устройство для изменения окраски автомобилей?
— Вроде того.
— И переводящую копирку?
— Он зовет ее розетт-копиркой.
— А овинатор? «Теоретик заговора» посвятил семь страниц безосновательным слухам только об одном этом изобретении.
— Не знаю. Наверное, какое-то устройство типа инкубатора. А есть ли что-нибудь, чего вы не знаете о моей семье?
— Не так много. Я хотел бы написать вашу биографию. Как вам такое название: «Четверг Нонетот. Биография»?
— Оставляет многовато места для воображения.
— Так вы согласны?
— Нет, но, если вы соберете мне досье на Хоули Гана, я расскажу вам об Аорниде Аид.
— О младшей сестре Ахерона? Заметано! Вы точно не разрешаете мне писать вашу биографию? Я ведь уже начал.
— Точно. Если что-то найдете, заглядывайте.
— Не могу. Это строго запрещено всем членам Объединенного профсоюза сталкеров. Нам нельзя подходить к вашему дому ближе чем на сто ярдов.
Я вздохнула.
— Ладно. Тогда помашите мне, когда я выйду.
Де Роз радостно согласился на этот вариант, и я оставила его собирать записные книжки, бинокль и фотоаппарат и делать записи о первой встрече со мной. Избавиться от несчастного дурня не получится, но сталкер может стать моим союзником.

Глава 3
Уклонись от ответа

«ВЕРОЛОМНЫЕ ДАТЧАНЕ — НАШИ ИСТОРИЧЕСКИЕ ВРАГИ», — УТВЕРЖДАЕТ ЧОКНУТЫЙ ИСТОРИК
«Честно говоря, я в трам-пам-пам ужасе, — заявил вчера ведущий чокнутый историк Англии. — Нападения датчан в восьмом веке на наш трали-вали царственный остров — это история вторжения, захвата, грабежа и эксплуатации, которая осталась бы бе-бе-бе беспрецедентной, не осуществи мы сами нечто подобное много лет назад». Смутные и по большей части неразборчивые работы этого историка были расшифрованы другим столь же чокнутым академиком, который сказал нам вчера: «Датское вторжение началось в 786 году, когда датчане создали свое королевство в Восточной Англии. Они даже действовали не под своим именем! Они предпочитали совершать жестокости, трусливо прикрываясь псевдонимами англов, бруттов и флиннов!» Дальнейшее исследование показало, что датчане оставались здесь еще четыреста лет и лишь Крестовый поход при помощи наших новых друзей-французов помог нам выгнать их.
«Новый деспот»,
официальный рупор партии вигов

— Как же Ган сумел так быстро прорваться к власти? — недоверчиво спрашивала я, пока мы с Джоффи терпеливо стояли в тот вечер в очереди у дверей суиндонского отделения «ЖАБ-ньюс». — Когда я была здесь последний раз, Гана вместе с вигами стерли практически в порошок после катастрофы с «Карденио».
Джоффи угрюмо кивнул на толпу в униформе: сторонники Гана в молчании ждали своего знаменитого предводителя.
— Дела у нас идут не слишком весело, Чет. Ган вернул себе место, когда убили Сэмюэла Принга. Виги объединились с либералами и выбрали Гана своим лидером. Он обладает каким-то магнетизмом, и народу на его митингах с каждым разом все больше. Его выступления «За объединенную Британию» снискали большую поддержку, особенно среди идиотов, которым лень думать собственной головой.
— Война с Уэльсом?
— Напрямую он ничего такого не говорит, но черного кобеля не отмоешь добела. Он с огромным перевесом победил на выборах, когда прежнее правительство рухнуло из-за скандала с тибетскими ламами. И как только дорвался до руля, тут же провозгласил себя канцлером. Его прошлогодним Антиреформистским актом возвращен имущественный ценз для избирателей.
— Но как парламент согласился на такое? — прошептала я, потрясенная одной лишь мыслью об этом.
— Точно не известно, — печально ответил Джоффи. — Иногда парламент выкидывает забавные вещи. Но Гану мало должности канцлера. Послушать его, так комитеты и ревизоры только тормозят процесс, и если люди действительно хотят, чтобы поезда ходили по расписанию, а разъездная торговля работала исправно, то обеспечить это может лишь человек, обладающий неоспоримой исполнительной властью, то есть диктатор.
— И что же его удерживает?
— Президент, — тихо ответил Джоффи. — Формби заявил Гану, что если тот потребует выборов диктатора, то ему придется бороться лично с ним, а президента канцлеру не одолеть, и тот прекрасно это понимает: старик не утратил ни крупицы популярности.
Я задумалась.
— Сколько лет президенту Формби?
— В том-то и проблема. В мае прошлого года ему стукнуло восемьдесят четыре.
Мы помолчали, вместе с хвостом сделали несколько шагов к дверям. Два неприятных молодчика из ТИПА-6 проверили наши документы и впустили нас внутрь. Мы заняли места на самой галерке и стали терпеливо ждать начала шоу. С трудом верилось, что Ган сумел пробраться к вершинам английской политики, но, как мне известно, с книжными персонажами может случиться любой поворот, и эту свою особенность Хоули использовал на все сто.
— Видишь того урода на краю сцены? — спросил Джоффи.
— Вижу, — ответила я, глядя туда, куда показывал пальцем брат.
Там стоял приземистый, коротко стриженный мужик без видимых признаков шеи.
— Это полковник Запритвор, начальник охраны Гана. С ним шутки плохи. Говорят, его выгнали из школы за то, что он на спор прибил собственную голову гвоздем к садовой скамейке.
Рядом с Запритвором маячил мертвенно-бледный тип с остреньким личиком и маленькими круглыми очками, в мятом спортивном пиджаке и вельветовых брюках. В руках он держал потертый красный портфель.
— А это кто?
— Эрнст Стрихнен. Личный советник Гана.
Некоторое время я разглядывала обоих и заметила, что, стоя в двух шагах друг от друга, они не обменялись ни единым словом или взглядом. В лагере Гана единодушием и не пахло. Имей я возможность подобраться ближе, просто схватила бы Гана и перенеслась с ним в одну из многочисленных беллетрицейских книг-тюрем — и дело в шляпе. Похоже, мисс Нонетот очень вовремя вернулась домой.
Я полистала бесплатный номер «Нового диктатора», лежавший у меня на кресле.
— Почему Ган винит датчан во всех бедах Англии? — спросила я.
— Потому что, проиграв России Крымскую войну, мы оказались в серьезной экономической яме. В качестве репараций русские получили не только Танбридж-Уэлс, но и внушительную сумму наличными. Страна близка к банкротству. Ган хочет остаться у власти и потому…
— …переводит стрелки.
— Именно. Сваливает все на кого-то другого.
— Но датчане-то тут при чем?
— Видишь, в каком отчаянном он положении? Мы слишком долго винили в своих национальных бедах Уэльс и французов, и, когда русские выбыли из списка противников, Ган придумал сделать врага номер один из Дании. Чтобы разжечь ксенофобию, он ссылается на набеги викингов в восьмисотых годах от Рождества Христова и датское правление в Англии одиннадцатого века.
— Курам на смех!
— Согласен. Газеты в последнее время едва не лопаются от антидатской пропаганды. Игровые автоматы «Банг и Олуфсен» убраны отовсюду «по соображениям безопасности», конструкторы «Лего» изъяты из продажи под предлогом расследования «случаев попадания в дыхательные пути». Список запрещенных датских писателей растет с каждым часом. Труды Кьеркегора уже объявлены вне закона по Акту о нежелательной датской литературе и будут сожжены. На очереди, как нам сказали, Ханс Кристиан Андерсен, а там, вероятно, и Карен Бликсен.
— Мой экземпляр «Из Африки» они получат только через мой труп.
— И мой тоже. Лучше позаботься, чтобы Гамлет не распространялся, откуда он родом. Тсс. Начинается.
И впрямь наметилось шевеление. Менеджер студии вышел на сцену и принялся объяснять публике ее задачу. После бесконечных проверок оборудования на сцену под аплодисменты зрителей поднялся ведущий, Тюдор Плеттенлож из «Совы», чья карьера зиждилась на том, что он был достаточно дотошен, чтобы считаться вдумчивым политическим журналистом, но не столь дотошен, чтобы оказаться в Темзе с «цементными ботинками» на ногах. Он занял центральное место за столом и разложил свои бумаги. По обе стороны от него стояли пустые кресла. Обычно в «Уклонись от ответа» участвовали двое, а не трое собеседников, но сегодняшний выпуск был особым: Хоули Гану предстояло встретиться со своим политическим соперником, мистером Редмондом Почтааром из Партии здравого смысла. Мистер Плеттенлож прочистил горло и начал:
— Добрый вечер всем, и добро пожаловать на «Уклонись от ответа», популярнейшее тематическое ток-шоу в стране! Сегодня, как и всегда, видные отечественные политики попытаются уклониться от ответов на вопросы аудитории, проводя вместо этого линию своей партии.
Снова аплодисменты, и Плеттенлож продолжил:
— Сегодня мы ведем нашу трансляцию из Суиндона в Уэссексе. Иногда его называют третьей столицей Англии или «Венецией на М4». Современный Суиндон является важнейшим финансовым и промышленным узлом, и населяют его представители самых разных профессий, от бизнесменов до художников, чьи политические взгляды показательны для страны в целом. Я также хотел бы вам напомнить, что спонсором «Уклонись от ответа» является «Быстросос™», ведущий производитель вентиляционных систем!
Он замолк и порылся в бумагах.
— Нынче вечером мы имеем честь принимать двух представителей противоположных ветвей политической системы. Сначала я хотел бы представить вам человека, который два года назад считался политическим трупом, но сумел занять второе по важности место в стране, человека, располагающего многомиллионной армией последователей, причем отнюдь не все они сумасшедшие. Леди и джентльмены, канцлер Хоули Ган!
На появление Гана аудитория отреагировала бурно. Он ухмыльнулся и небрежно кивнул публике. Я подалась вперед. Как и положено вымышленному персонажу, за два года мой враг ничуть не изменился. На вид около тридцати. Черные волосы зачесаны набок. Он напоминал рисунок для вышивки. Но я знала, что это не так, — специально проверяла.
— Большое спасибо, — сказал Ган, садясь и сцепляя руки на столе перед собой. — Смею заметить, я всегда считал Суиндон своим домом.
С передних рядов послышался одобрительный гул, по большей части от пожилых дамочек: они видели в Гане сына, которого у них никогда не было. Плеттенлож вновь подал голос:
— Мы также рады пригласить на сцену его оппонента, Редмонда Почтаара из Партии здравого смысла.
Этого встретили гораздо сдержаннее. Почтаар был старше Гана почти на тридцать лет, вид имел усталый и осунувшийся, носил круглые очки в роговой оправе, а его высокий, с залысинами, лоб блестел в лучах софитов. Прежде чем неуклюже сесть за стол, Почтаар украдкой оглянулся. Я поняла почему: под костюмом у него бугрился бронежилет. Три его предшественника на посту лидера партии погибли таинственным образом. Последнюю, миссис Френч Кеккис, сбила машина. Вроде бы ничего особенного, да только в момент аварии она находилась у себя в гостиной.
— Спасибо, господа, и добро пожаловать. Первый вопрос задает миссис Пупкин.
— Привет. На этой неделе Кое-Кто сделал Ужасную Вещь, и я хочу спросить гостей, осуждают ли они Это?
— Очень хороший вопрос, — ответил Плеттенлож. — Мистер Ган, может, вы начнете?
— Спасибо, Тюдор. Да, я полностью и безоговорочно осуждаю Ужасные Вещи в самых сильных выражениях, какие допустимы цензурой. Мы, партия вигов, просто в ужасе от того, какие Ужасные Вещи происходят с нашей нацией, причем в отношении Кое-Кого, который это делает, не предпринимается никаких мер! Я вынужден также указать, что нынешний разгул Ужасных Вещей в наших селах и городах — это наследие прошлого, доставшееся нам от Партии здравого смысла, и хотел бы подчеркнуть, что с тех пор, как мы пришли к власти, уровень Ужасных Вещей упал на двадцать восемь процентов.
Раздались аплодисменты. Плеттенлож попросил высказываться Почтаара.
— Что же, — вздохнул Редмонд, — мой ученый друг явно подтасовывает факты. Согласно нашим данным, уровень Ужасных Вещей продолжает нарастать. Но я хотел бы на мгновение оставить политические игры и заявить под запись, что, хотя это, конечно же, огромная личная трагедия для всех пострадавших, огульное осуждение не поможет нам понять, почему все это происходит. Гораздо важнее посмотреть в корень…
— Опять! — перебил его Ган. — Опять мы видим, как Партия здравого смысла увиливает от ответственности и демонстрирует свою неспособность решительно бороться с неочевидными трудностями! Надеюсь, все безымянные люди, пострадавшие от неопределенных проблем, поймут…
— Я сказал, что мы осуждаем Ужасные Вещи, — перебил его Почтаар, — и должен добавить, что мы изучаем весь спектр Ужасных Вещей, от Просто Раздражающих до Наиужаснейших, и воспользуемся нашими открытиями, если придем к власти.
— Доверить здравосмысленникам осуществлять свои полумеры?! — фыркнул Ган, явно довольный ходом прений. — Допуская существование этих Наиужаснейших, мистер Почтаар задешево продает собственный народ! Мы, партия вигов, всесторонне рассмотрели проблему Ужасных Вещей и призываем к нетерпимости даже по отношению к Слегка Неуместным! Только так мы сумеем остановить Кое-Кого и пресечь совершение ими Ужасных Вещей прежде, чем они перейдут к Чудовищным Извращениям!
Снова жидкие аплодисменты: похоже, слушатели пытались понять, насколько Просто Раздражающие отличаются от Слегка Неуместных.
— Весьма сжато, — заявил Плеттенлож. — В конце первого раунда я даю три положительных очка мистеру Гану за блестящее осуждение непонятно чего плюс еще один бонус за обвинение предыдущего правительства и еще один за успешное переформулирование вопроса для проведения линии партии. Мистер Почтаар получает очко за твердость возражений, но за порицание во время попытки ввести непредвзятое и разумное наблюдение — только два. Итак, в конце первого раунда мистер Ган лидирует с пятью очками, мистер Почтаар имеет три очка!
Под аплодисменты счет появился на табло.
— Следующий раунд нашего шоу называется «Не отвечай на вопрос». У нас вопрос от мисс Айвес.
Встала женщина средних лет.
— Как думают участники: следует ли класть в ревеневый пирог сахар или лучше подслащивать другими добавками, вроде заварного крема?
— Спасибо, мисс Айвес. Мистер Почтаар, не уклонитесь ли от вопроса первым?
— Ну-у, — протянул Редмонд, обшаривая взглядом зал в поисках возможного убийцы, — правительство глубоко озабочено этим вопросом, и я сразу хотел бы указать, что Партия здравого смысла в период пребывания у власти старалась применять куда более разнообразные методы, чем любая партия в истории, и, следовательно, значительно приблизилась к единственно верному способу делать что бы то ни было, даже если тогда мы этого и не знали.
Аплодисменты. Мы с Джоффи переглянулись.
— Дело идет на лад? — прошептала я.
— Ты подожди, пока они не возьмутся за Данию.
— Я, — начал Ган, — категорически отвергаю намеки на то, что мы делаем все не так, как положено! Дабы продемонстрировать это, я хотел бы полностью отклониться от темы разговора и перейти к пересмотру системы здравоохранения, который мы начали в прошлом году. Мы хотим перейти от устаревшей «предупредительной» схемы, которая упорно культивировалась в этой стране, к методике «пока гром не грянет», ориентированной на тех, кто действительно нуждается в медицинском уходе, — на больных. Мы отменим ежегодную поголовную диспансеризацию и введем вместо нее режим трехступенчатой диагностики, сэкономив тем самым деньги и ресурсы.
Снова аплодисменты.
— Отлично, — просиял Плеттенлож. — Я присуждаю мистеру Почтаару три очка за успешное уклонение от вопроса, но мистер Ган заслужил пять баллов: он не только проигнорировал вопрос, но и использовал уклонение для собственной политической пропаганды. Впереди еще шесть раундов, у мистера Гана десять очков, у мистера Почтаара — шесть. Пожалуйста, следующий вопрос.
Молодой человек с крашеными рыжими волосами, сидевший в нашем ряду, поднял руку.
— Я хочу сказать, что датчане нам отнюдь не враги и все это просто циничная выдумка вигов с целью свалить вину за наши собственные экономические просчеты на кого-то другого.
— Ага! — воскликнул Плеттенлож. — Горячий датский вопрос! Предлагаю мистеру Почтаару первым уклониться от него.
Почтаар сразу как-то сник и нервно глянул на сверливших его взглядами Стрихнена и Запритвора.
— Мне кажется, — медленно проговорил он, — если датчане таковы, как говорит мистер Ган, то я поддержу его.
Он промокнул платком лоб, а Ган начал свою речь:
— Когда я пришел к власти, Англия представляла собой страну, терзаемую экономическим упадком и социальными хворями. В то время никто этого не понимал, и я взял на себя ответственность продемонстрировать любыми имевшимися в моем распоряжении способами глубину пропасти, куда пала великая нация. При помощи своих сторонников я сумел достаточно четко показать, что все не так хорошо, как нам казалось, и что мирное сосуществование с нашими соседями на самом деле является самообманом, иллюзией и паранойей. Все, кто считает…
Я наклонилась к Джоффи.
— И народ верит всей этой чуши?
— Боюсь, что да. Думаю, он работает по принципу «чем больше ложь, тем легче ей верят». Хотя меня это до сих пор удивляет.
— …все, кто мешает этой миссии, — продолжало нести Гана, — являются врагами народа, будь то приспешники Дании или Уэльса, жаждущие ниспровергнуть нашу нацию, или просто невежественные безумцы, не заслуживающие даже голоса, не говоря уже о праве отдать его за кого бы то ни было!
Раздались аплодисменты, но и свист и топот тоже. Я увидела, как полковник Запритвор шевелит губами, записывая на клочке бумаги имена крикунов и высчитывая номера их кресел.
— А датчане-то при чем? — не унимался крашеный. — У них замечательная парламентская система, безупречное соблюдение прав человека, они зарекомендовали себя выдающейся благотворительной работой во время Третьей мировой войны. Так что, по-моему, все вы врете, мистер Ган!
Народ аж рты поразевал, но многие и кивали. Даже Почтаар.
— По крайней мере, сейчас, — начал Ган умиротворяющим тоном, — каждый имеет право на свое мнение, и я благодарю вашего друга за прямоту. Однако я хотел бы обратить внимание слушателей на эмоциональный аспект, который еще не был затронут и который уведет дискуссию от раздражающей недальновидности моей администрации и вернет ее на арену популистской политики. А именно: ужасающие данные о гибели котят и щенков во время правления Партии здравого смысла.
При упоминании о котятах и щенках пожилая часть аудитории встревоженно загудела. Уверенный в успешном повороте дискуссии в нужное русло, Ган продолжил:
— На текущий момент ежегодно около тысячи нежеланных котят и щенков уничтожаются путем смертельной инъекции, доступной любому датскому ветеринару. Как последовательные борцы за права человека, члены партии вигов всегда были категорически против уничтожения нежеланных щенков и котят!
— Мистер Почтаар, — спросил Плеттенлож, — как вы ответите на отвлекающий маневр мистера Гана, касающийся котят и щенков?
— Конечно, — начал Почтаар, — котяток и щеночков очень жалко, но Партия здравого смысла должна донести до понимания каждого, что нежеланных детенышей придется так или иначе устранять, если люди не начнут относиться к своим домашним животным с большей ответственностью.
— Типичный подход здравосмысленников! — рявкнул Ган. — Вы выставляете население слабоумными безответственными идиотами! Партия вигов никогда не выдвинула бы подобного обвинения, нас просто в ужас повергает выходка мистера Почтаара! Я лично даю клятву, что, став диктатором, сделаю проблему дефицита жилья для щенков и котят своей первостепенной задачей!
Народ разразился громкими криками. Я грустно покачала головой.
— Ну что же, — радостно заявил Плеттенлож. — Я присуждаю мистеру Гану все пять баллов за его мастерский уход от ответа плюс два бонусных балла за уход от датской темы. Увы, мистер Почтаар, вы получаете лишь один балл. Вы не только проявили гибкость, согласившись с отвратительной внешней политикой мистера Гана, но и дали честный ответ на вопрос, касающийся котят и щенков! Поэтому в конце третьего раунда мистер Ган вырывается вперед с семнадцатью баллами, а мистер Почтаар отстает от него на десятку. Следующий вопрос от мистера Веджвуда.
— Да, я хотел бы узнать, — прокряхтел престарелый дедушка в третьем ряду, — поддерживают ли участники ток-шоу переход корпорации «Голиаф» на вероподдерживаемую систему менеджмента?
В таком же духе мероприятие продолжалось целый час. Ган делал чудовищные заявления, а большая часть аудитории либо не замечала этого, либо не хотела замечать. Я была просто счастлива, когда программа подошла к концу, причем Ган победил с тридцатью восьмью баллами против шестнадцати Почтаара. Публика потянулась к дверям.
— И что теперь? — спросил Джоффи.
Я достала свой беллетрицейский Путеводитель и открыла его на странице с абзацем из «Меча зеновийцев», одной из многочисленных неопубликованных книг, используемых беллетрицией в качестве мест заключения. Оставалось только взять Гана за руку и прочесть абзац вслух.
— Я собираюсь забрать Гана назад в Книгомирье. Слишком опасно оставлять его здесь.
— Согласен, — сказал Джоффи, ведя меня туда, где канцлера ожидали два огромных лимузина. — Он наверняка захочет пообщаться со своими обожателями, так что у тебя есть шанс.
Мы отыскали поджидавшую канцлера толпу и протолкались в первые ряды. Оказалось, большинство зрителей тоже возжелали увидеть Гана вблизи, но с совершенно иной целью, нежели я. При появлении политика народ возбужденно загомонил. Ган спокойно улыбнулся и двинулся по проходу, пожимая руки, а ему пихали букеты цветов и подсовывали детишек для поцелуя. Рядом топал полковник Запритвор с фалангой телохранителей, которые озирали толпу, тщательно следя, как бы кто чего не выкинул. За их спинами маячил Стрихнен, по-прежнему цеплявшийся за красный портфель. Я спряталась за старую даму, размахивавшую флагом партии вигов, поэтому Ган меня видеть не мог. Мы с ним уже сталкивались, и он знал, на что я способна, так же как и я знала, на что способен он: в последнюю нашу встречу он пытался скормить меня и моих коллег Искомой Звери, адскому чудищу из самых глубин извращенного человеческого воображения. А раз уж он способен по желанию вызывать вымышленных тварей, стоит поостеречься.
Но когда маленькая группка подошла ближе, во мне вдруг шевельнулось странное желание не арестовывать Гана, а присоединиться к восторженным его поклонникам. Атмосфера была наэлектризована, и от Гана по толпе распространялось ощущение правильности . Джоффи уже подпал под чары, он размахивал руками и свистел. Я подавила сильное желание забыть о своих намерениях и прибегнуть в отношении Гана к презумпции невиновности. Он со свитой уже приблизился к нам. Протянул руку к толпе. Я внутренне подобралась, взглянула на начальные строки «Зеновийцев» и стала ждать подходящего момента. Мне придется крепко держать гада, пока я буду вчитывать нас в Книгомирье. Более всего меня беспокоило ослабление собственной решимости. Прежде чем магнетизм Гана окончательно сбил меня с толку, я глубоко вздохнула, схватилась за протянутую руку и быстро пробормотала:
— «В стране зеновийцев стояла мирная пора…»
Немного времени потребовалось мне, чтобы перенестись в Книгомирье. Через несколько мгновений гудящая толпа на парковке у студии «ЖАБ-ньюс» исчезла и сменилась теплой зеленой долиной, где под летним солнцем мирно паслись табуны единорогов. В голубых небесах кружились граммазиты, взмывая вверх на тепловых потоках, поднимавшихся от нагретой земли.
— Ну вот, — сказала я, оборачиваясь к Гану.
Меня ждало потрясение. Рядом стоял не Хоули, а пожилой мужчина с флажком партии вигов и не сводил глаз с бьющего прямо из земли хрустального ручья. Наверное, я схватилась не за ту руку.
— Где я? — спросил он, совершенно сбитый с толку.
Оно и понятно.
— Это предсмертные переживания, — брякнула я первое, что пришло в голову. — И как оно вам?
— Прекрасно!
— Вот и хорошо. Но не особенно увлекайтесь. Я возвращаю вас назад.
Я снова схватила его, еле слышно прошептала пароль и выпрыгнула из литературы — с этим у меня было гораздо проще. Мы материализовались за мусорными баками как раз в тот момент, когда Ган и его свита уже уезжали. Я подбежала к Джоффи, который все еще махал рукой ему вслед, и велела прекратить.
— Извини. — Он помотал головой. — Что с тобой случилось?
— Не спрашивай. Идем домой.

Легла я за полночь. Голова кружилась после пережитого почти гипнотического влияния Гана на толпу. Но кое-какие идеи все же имелись. Можно еще раз попытаться схватить его, а если не получится — использовать сотриголовку, которую я стянула из Книгомирья. Я не переживала, что стану виновницей его гибели. Уничтожив негодяя, я чувствовала бы себя убийцей не больше, чем писатель, нажавший на клавиатуре кнопку «Delete». Но пока Формби не дает Гану стать диктатором, у меня еще есть время выработать стратегию. Можно наблюдать и строить планы. Как говаривала мне миссис Словопутт: «Время, ушедшее на инсценировку, потрачено не впустую».

Глава 4
Город, похожий на Суиндон

ФОРМБИ ОТКАЗЫВАЕТ ГАНУ
Вчера, в ходе самых бурных за всю историю страны дебатов, президент Джордж Формби наложил вето на попытки канцлера Гана сделаться диктатором Англии. Для обретения статуса закона гановскому Биллю о неограниченной исполнительной власти, уже ратифицированному парламентом, недоставало только президентской подписи. Президент Формби, выступая в президентском дворце в Уигане, сказал репортерам: «Э нет, такому №#%&amp; я и бакалейную лавку не доверю, не то что страну!» Канцлер Ган, разъяренный замечанием президента, заявил, что Формби «слишком стар, чтобы говорить от лица нации», что он «не в курсе дела» и вообще «плохой певец». Последнее замечание премьер был вынужден отозвать из-за возмущения публики.
«ЖАБ», 13 июня 1988 г.

На следующее утро после «Уклонись от ответа» я вопреки обыкновению проснулась раньше Пятницы, даром что плохо спала. Я валялась, глядя в потолок, и думала о Гане. Надо попасть на его следующее публичное выступление, прежде чем он узнает о моем возвращении. Я почти догадалась, почему нас с Джоффи едва не затянуло во весь этот гановский балаган, но тут проснулся Пятница и захлопал глазками, намекая, что не прочь позавтракать. Я быстро оделась и повела его вниз.
— Добро пожаловать на «Суиндонский завтрак с ЖАБом», — воззвал с телеэкрана диктор, когда мы вошли в кухню. — Со мной, Уориком Морозилло, и очаровательной Ли Насолитти.
— Привет!
— Два часа новостей и разных сюжетов, развлечений и викторин скрасят вам наступающий день. Спонсор «Завтрака с ЖАБом» — фирма «Аркрайт», лучшая дверная фурнитура в Уэссексе!
Уорик обернулся к Ли, выглядевшей чересчур гламурно для восьми утра. Та улыбнулась и продолжила:
— Сегодня мы поговорим с капитаном крокетной команды Роджером Хлоппоком о перспективах суиндонской команды в Суперкольце, а также с человеком, который утверждает, будто во время клинической смерти наблюдал единорогов. Дронт-сплетник из «ЖАБ-ньюс» готов в любой момент решить психологические проблемы ваших питомцев, вдобавок вас ждет четвертьфинал конкурса по чтению «Отелло» задом наперед. Затем его неподобие Джоффи Нонетот расскажет о завтрашнем вероятном воскрешении святого Звлкикса. Но прежде всего новости. Управление «Голиафа» объявляет, что цели покаяния могут быть достигнуты в рамках…
— С добрым утром, дочка, — сказала мама, входя в кухню. — Вот уж не подозревала, что ты у меня «жаворонок».
— Пока не появился малыш, я им и не была, — ответила я, указывая на Пятницу, пожиравшего глазами стоящую на плите кастрюльку с кашей. — Уж если он что-то и умеет, так это есть.
— В его возрасте у тебя это тоже получалось лучше всего остального. Да, кстати, — рассеянно добавила мама, — я должна тебе кое-что передать.
Она поспешно вышла из комнаты и вернулась с кипой конвертов официального вида.
— Это оставил для тебя мистер Хикс.
Брэкстон Хикс — мой бывший начальник по суиндонской сети ТИПА. Исчезла я весьма неожиданно, и, судя по началу письма, это его не слишком обрадовало. Меня извещали о понижении до литтектива-дознавателя и требовали вернуть жетон и пистолет. Второе письмо представляло собой пафосное уведомление об аресте по раздутому до крайности обвинению в присвоении небольшого количества контрабандного сыра.
— А сыр по-прежнему неоправданно дорог? — поинтересовалась я у мамы.
— Преступно дорог! — фыркнула она. — Накрутка больше пятисот процентов! Да если бы только сыр! Они обложили пошлиной все молочные продукты, даже йогурт!
Я вздохнула. Видимо, придется идти в ТИПА объясняться. Можно воззвать к милосердию, сдаться напрягометристам, заявить о посттравматическом душевном расстройстве, приступе зплкулкикассии или еще какой-нибудь ерунде и попросить восстановить меня в прежней должности. Возможно, если бы я освоила премудрость клюшек и лунок, мне удалось бы поладить с начальником-гольфанатом. Брать Хоули Гана или заставлять Хроностражу вернуть мне мужа гораздо удобнее в качестве ТИПА-сотрудника.
Вдобавок это обеспечило бы мне доступ к базам данных ТИПА и полиции.
Я изучила остальные бумаги. Похоже, меня признали виновной в сырной афере и оштрафовали на пять тысяч фунтов, не считая издержек.
— Ты оплатила это?
Я показала маме судебное требование.
— Да.
— Значит, я верну тебе деньги.
— Не надо, — ответила мама и прежде, чем я успела возразить, добавила: — Я заплатила в счет твоего долга банку. Теперь он уже очень большой.
— Очень… предусмотрительно с твоей стороны.
— Пустяки. Яичницу с беконом хочешь?
— Да, спасибо.
— Сейчас будет готова. Не сходишь за молоком?
Я отправилась на крыльцо за бутылкой молока, но, как только я наклонилась за ней, мимо моего уха просвистела пуля и вошла в косяк. Я уже готова была захлопнуть дверь и схватиться за пистолет, и тут вокруг воцарилось спокойствие, словно нас накрыл внезапный штиль. У меня над головой завис голубь, кончики его маховых перьев торчали наружу, поскольку он находился в нижней точке взмаха. Мотоциклист на дороге замер в невероятной позе, прохожие сделались неподвижны, будто статуи. Даже Пиквик застыла на полушаге, накренившись в одну сторону. Время задержалось как минимум на мгновение. Я знаю только одного человека, способного подобным образом останавливать часы, и это мой собственный отец. Вопрос заключался в том, где он находится в данный момент.
Я осмотрела улицу в оба конца. Ничего. Поскольку меня чуть не пристрелили, мне показалось небесполезным выяснить, кто это сделал, и я направилась через дорогу в переулок, где вчера так неуклюже прятался де Роз. Именно там я и обнаружила отца, разглядывающего худенькую и очень симпатичную блондиночку пяти футов ростом, которую темпоральная пауза застала в момент разбора снайперской винтовки. Не старше тридцати, волосы стянуты в хвост резинкой с цветочками. С рассеянным изумлением я отметила, что к курку подвешен талисман — розовая меховая зверюшка.
На сей раз папа выглядел моложе меня, но я сразу же узнала его. Загадочная природа путешествий во времени приводит к тому, что оперативники живут нелинейно, и в каждую нашу встречу отец оказывался разного возраста.
— Привет, пап!
— Ты права, — отозвался он, сравнивая лицо застывшей женщины с фотографиями, — она и вправду убийца.
— Да отвлекись ты от нее на секундочку! — радостно отмахнулась я. — Как поживаешь? Я столько лет тебя не видела!
Он обернулся и уставился на меня.
— Девочка, мы же разговаривали всего несколько часов назад!
— Нет, пап.
— Правда-правда.
— Нет.
Он посмотрел на меня, затем глянул на часы, встряхнул их, прислушался и встряхнул снова.
— Возьми мой, — сказала я, протягивая ему свой хронометр.
— Очень мило, спасибо. А! Ошибочка вышла. Мы беседовали через три часа после сейчас. Так легко перепутать. У тебя появились какие-нибудь мысли по поводу того, что мы с тобой обсуждали?
— Да нет же, пап, — рассердилась я. — Этого ведь еще не случилось, забыл?
— Ты всегда так линейна, — пробурчал он, возвращаясь к снимкам и убийце. — По-моему, тебе следует расширять кругозор… Ага!
Он нашел снимок, в точности совпадающий с физиономией моей убийцы и прочел надпись на обороте.
— Высокооплачиваемая киллерша, подвизается в округе Оксфорд-Уилтшир. Выглядит хрупкой и изящной, но смертельно опасна. Работает под кличкой Доитель. — Он замолк. — Наверное, правильнее будет Вдовитель?
— Но я слышала, что Доитель бьет без промаха, — заметила я. — «Если ей тебя заказали, можно сразу заказывать гроб».
— Я тоже об этом слышал, — задумчиво ответил папа. — Шестьдесят семь жертв. Шестьдесят восемь, если это она пристрелила Сэмюэла Принга. Должно быть, она промахнулась умышленно. Это единственное объяснение. Кстати, ее зовут Синди Стокер.
Этого я не ожидала. Синди была замужем за Колом Стокером, оперативником из ТИПА-17, с которым я пару раз работала. Я даже давала ему советы, как поизящнее довести до сведения потенциальной супруги, что он зарабатывает на жизнь истреблением оборотней — не самая лучшая профессия для будущего мужа.
— Синди — наемная убийца? Синди — Доитель?!
— Ты ее знаешь?
— Не ее, а о ней. Она — жена моего хорошего друга.
— Не слишком-то умиляйся. Она трижды безуспешно попытается убить тебя. Второй раз — в понедельник, при помощи заложенной под твою машину бомбы, затем в следующую пятницу в одиннадцать утра, но промахнется. И в итоге ты решишь, что умереть следует ей. Мне не стоило тебе об этом рассказывать, но, как мы уже говорили, есть дела поважнее.
— Какие такие дела?
— Мой Душистый Горошек, — произнес отец, одарив меня суровым взглядом из серии «папа лучше знает», — я не собираюсь пересказывать все заново. Мне пора вернуться к работе. В Темных веках назревает темпураган, и, если его не погасить в зародыше, потом сто лет придется вылавливать анахронизмы из временного потока.
— Подожди! Ты что, работаешь на Хроностражу?
— Я ведь уже говорил тебе! Попытайся понять это и соберись. На следующей неделе тебе понадобится вся твоя сообразительность. А теперь иди домой, и я снова запущу мир.
Ему было явно не до разговоров, но поскольку мне предстояло увидеться с ним позднее и выяснить все, о чем сейчас шла речь, то в данный момент разглагольствовать не имело смысла. Я пожелала ему доброго пути и направилась к дому. Половина садовой дорожки осталась уже позади, когда время щелкнуло и двинулось прежним ходом. Голубь полетел дальше, движение возобновилось, все пошло как обычно. Пауза была настолько полной, что наш с папой диалог не занял времени вовсе. По крайней мере, мне теперь не придется постоянно оглядываться, поскольку я уже знала, когда она попытается убрать меня. Имейте в виду, я вовсе не предвкушала ее гибель от моей руки. Колу бы стало хреновее некуда.

Я вернулась на кухню, где мама все еще жарила мне яичницу. Для них с Пятницей я отсутствовала не более двадцати секунд.
— Что там за шум был на улице, Четверг?
— Похоже, автомобильный выхлоп.
— Забавно, — сказала она. — Я могла бы поклясться, что это высокоскоростная пуля попала в дерево. Два яйца или одно?
— Два, пожалуйста.
Я взяла газету, в которой на пяти страницах раскинулась сенсационная разоблачительная статья о том, что «датское» печенье на самом деле завезли в Данию в шестнадцатом столетии переселившиеся туда венские кондитеры. «И в чем еще, — громогласно вопрошалось в статье, — эти бесчестные датчане дурят нас»? Я грустно покачала головой и перевернула страницу.

Мама сказала, что присмотрит за Пятницей до чая, — я выбила у нее это согласие до того, как она полностью осознала весь смысл смены подгузника и увидела, как отвратительно малыш ведет себя за столом. Он орал: «Ut enim ad veniam!», что, по-видимому, означало: «Смотри, как далеко я могу бросить мою кашку!» — когда ложка овсянки летела через кухню к огромному удовольствию ДХ-82. Тот быстро усвоил, что ошиваться возле чумазых малышей во время еды — весьма полезное занятие.
Гамлет спустился к завтраку. За ним, после приличествующей паузы, явилась Эмма. Они поздоровались настолько недвусмысленно, что лишь серьезность их игры помешала мне расхохотаться вслух.
— Как вам спалось, леди Гамильтон? — спросил Гамлет.
— Прекрасно, благодарю вас. Видите ли, моя комната выходит окнами на восток.
— Ах! — подхватил Гамлет. — А моя — нет. Наверное, прежде в ней была кладовая. Там очаровательные розовенькие обои и ночник в виде канарейки Твити. Конечно, я не многое успел разглядеть, ибо крепко уснул.
— Да-да, разумеется.

— Пойдем, я кое-что тебе покажу, — сказала мама после завтрака.
Я последовала за ней в мастерскую Майкрофта. Алан продержал маминых дронтов в садовом сарайчике всю ночь и даже сейчас пытался клюнуть любого, кто не так на него посмотрит.
— Пиквик! — сурово сказала я. — Ты что, так и будешь позволять своему сыну терроризировать этих дронтов?
Пиквик отвела взгляд и сделала вид, будто у нее чешется лапа. Честно говоря, она справлялась с Аланом не лучше меня. Всего полчаса назад он, сердито пликая, выгнал из сада почтальона, что даже для почтальона было внове, как тот сам признался.
Мама открыла боковую дверцу в большую мастерскую, и мы вошли. Здесь дядя Майкрофт воплощал все свои изобретения. Здесь он демонстрировал мне, кроме всего прочего, переводящую копирку, устройство раннего оповещения о сарказмах, Нонетотову геометрию и, что было для меня важнее всего, Прозопортал — устройство, посредством которого я впервые попала внутрь литературы. Мама всегда неуютно чувствовала себя в лаборатории Майкрофта. Много лет назад он изобрел четырехмерную бумагу. Смысл заключался в том, что на одном и том же листе бумаги можно было печатать снова и снова, убирая напечатанное поверх другого в близкие временные зоны, а затем читать получившийся текст при помощи темпоральных очков. На наносекундном уровне один и тот же лист вмещал миллиарды страниц текста или рисунков в секунду. Это было блестящее изобретение, но супербумага по виду совершенно не отличалась от обычного листа формата А4, что породило затяжную семейную склоку, ибо мама отправила единственный и неповторимый образец на подложку в компостный бак. Немудрено, что теперь она изрядно осторожничала с дядиными изобретениями.
— И что ты хотела мне показать?
Она улыбнулась и повела меня в дальний угол мастерской. Там, рядом с вещами, спасенными ею из моей квартиры, стоял мой родной «Порше-356 спидстер», прикрытый чехлом.
— Я прогревала мотор каждый месяц и делала техосмотр. Даже пару раз брала его покататься.
Мама с торжествующим видом сняла чехол. Машина по-прежнему выглядела чуть помятой после наших многочисленных приключений, но такой она мне и нравилась. Я погладила дырки, оставшиеся от пуль Аида много лет назад, и погнутое переднее крыло, которым я въехала в реку Северн.
— Спасибо, мама, — сказала я, открывая дверь гаража. — Ты, конечно, посидишь с Пятницей?
— До четырех. Но ты должна кое-что мне пообещать.
— А именно?
— Что придешь сегодня вечером на наше собрание Анонимных утратотерпцев.
— Мам…
— Это пойдет тебе на пользу. Может, даже понравится. Может, ты познакомишься с кем-нибудь. Может, забудешь своего Линдена.
— Лондэна. Его зовут Лондэн. И я не хочу забывать его. И не нужно это мне.
— Вот в этом наша группа тебе и поможет. Кроме того, ты можешь чему-нибудь научиться. Кстати, почему бы тебе не взять с собой Гамлета? Мистер Бисмарк просто свихнулся на датчанах из-за всей этой дурацкой заварушки со Шлезвиг-Гольштейном.
Я сузила глаза. Неужто Джоффи прав?
— А Эмма? Мне и ее взять?
— Нет. А зачем?
— Да в общем, незачем.
Я взяла сына на руки и поцеловала его.
— Веди себя хорошо, Пятница. Останешься сегодня с бабулей.
Пятница посмотрел на меня, на бабушку, сунул палец в нос и сказал:
— Sunt in culpa qui official id est laborum?
Я взъерошила ему волосы, а он предложил мне извлеченную из носа козявку. Черствая мать от подарочка отказалась, вытерла ему руку платком и отправилась на поиски Гамлета. Тот обнаружился в саду перед домом, где демонстрировал Эмме и Пиквик фехтовальные приемы. Даже Алан прекратил терроризировать остальных дронтов и молча наблюдал за представлением. Я окликнула Гамлета, и он побежал ко мне.
— Извините, — выдохнул принц, когда я открыла двери гаража. — Я просто демонстрировал, как этот проклятый недоумок Лаэрт получил по заслугам.
Я показала ему, как забраться в машину, сама села за руль, завела мотор и поехала вниз, к Центру Брунела.
— Похоже, вы с Эммой неплохо поладили.
— С кем? — якобы рассеянно переспросил Гамлет.
— С леди Гамильтон.
— А, с ней. Приятная девушка. У нас много общего.
— Например?
— Ну… — Гамлет крепко задумался. — У нас обоих имеется хороший друг по имени Горацио.
Проезжая круговой поворот, я кивнула ему на новый стадион с четырьмя осветительными порталами, возвышающимися среди малоэтажной застройки.
— Это наше крокетное поле на тридцать тысяч человек. Домашняя площадка команды «Суиндонские молотки».
— Здесь, По Ту Сторону, крокет — национальный спорт?
— О да, — ответила я, имея кое-какое представление о крокете, поскольку в свое время играла сама. — Он сильно изменился за прошедшие столетия. Для начала, расширился состав команд: согласно правилам МКЛ с каждой стороны должно быть по десять человек. Мячи надо прогонять сквозь воротца как можно быстрее, поэтому игроки действуют порой весьма жестко. Случайный мяч может покалечить, а удар молотка вообще рискует оказаться смертельным. Лига настаивает на бронежилетах и плексигласовых барьерах для зрителей.
Я свернула на Манчестер-роуд и припарковалась за «Гриффин-6 лоурайдер».
— И что теперь?
— Стрижка. По-вашему, я и дальше должна изображать Жанну д'Арк?
— А! — отозвался Гамлет. — Вы некоторое время об этом не упоминали, так я и замечать перестал. Если вы не против, я останусь здесь и набросаю письмо Горацио. В слове «пират» одно «т» или два?
— Одно.
Я зашла в мамину парикмахерскую. Мастер таращилась на мои волосы в тупом обалдении, пока леди Скокки-Маус, которая наряду со своим все более эксцентричным пожилым супругом представляла собой наиболее заметную аристократию Суиндона, внезапно не показала на меня и не изрекла пронзительным голосом, так что стекла чуть не вылетели:
— Хочу такую стрижку. Нечто новенькое. В стиле ретро — чтобы вызвало сенсацию на балу в суиндонской ратуше!
Миссис Барнет, являвшаяся одновременно ведущим стилистом салона и общепризнанной главой городских сплетниц, постаралась не выдать своего ужаса и дипломатично произнесла:
— Конечно. Смею заметить, что отвага вашей милости равна вашему чувству стиля.
Леди Скокки-Маус вернулась к чтению «КРОТкой мисс», прикинувшись, будто не узнает меня. Вполне объяснимое поведение, если учесть, что в момент моего последнего визита в Скокки-Тауэрс адская тварь из глубин подсознания разнесла им весь вестибюль.
— Привет, Четверг, — сказала миссис Барнет, с профессиональной улыбкой закутывая меня в простыню. — Давненько мы тебя не видели.
— Я отсутствовала.
— Сидела?
— Нет. Просто уезжала.
— А-а. Как тебе это понравится? Могу с уверенностью обещать, что стиль «Жанна д'Арк» будет очень популярен этим летом.
— Вы же знаете, Глэдис, что я не модница. Просто уберите эту дурацкую стрижку.
— Как мадам пожелает. — Она что-то промурлыкала себе под нос, а затем спросила: — В отпуск-то в этом году ходила?

Вернувшись к машине полчаса спустя, я увидела Гамлета, болтающего с дежурной по парковке. Девица настолько увлеклась его россказнями, что даже не выписала мне квитанцию.
— Вот тогда-то, — он сделал выпад рукой, — я и закричал «крыса, крыса!» и заколол старика. Привет, Четверг… Господи, а не слишком коротко?
— Так лучше, чем было. Поехали, я хочу вернуть себе работу.
— Работу? — переспросил Гамлет, когда мы отъехали, оставив служащую парковки в крайнем возмущении, ибо ей так и не довелось услышать окончание истории.
— Да. Здесь нужны деньги, чтобы жить.
— У меня их много, — щедро сказал Гамлет. — Берите, не стесняйтесь.
— Мне почему-то не кажется, что вымышленная крона неустановленного века приведет «Голиаф» в восторг… Оставьте череп в покое. Здесь, По Ту Сторону, черепа не считаются модным аксессуаром.
— Там, откуда я прибыл, все на них просто помешаны.
— А у нас нет. Положите его в пакет «Теско».
— СТОП!
Я затормозила, взвизгнув покрышками.
— Что такое?
— Вон там, смотрите! Это же я!
Не успела я рта раскрыть, как Гамлет выскочил из машины и ринулся через дорогу к устройству на углу улицы. Я припарковала «спидстер» и подошла к принцу. Он с восторгом разглядывал простую коробку с застекленным верхом. Внутри находился соответствующим образом наряженный поясной манекен.
— Это «Говорящий Уилл», — сказала я, протягивая ему пакет. — Положите сюда череп, как я просила.
— Что он делает?
— Официально эта штука называется автоматом по продаже шекспировских монологов, — объяснила я. — Опускаете в щелку два шиллинга — и получаете отрывок из Шекспира.
— Обо мне?
— Да, — сказала я. — О вас.
Естественно, ведь это был гамлетовский «Говорящий Уилл», и манекен Гамлета тупо пялился на Гамлета из плоти и крови, стоявшего рядом со мной.

— А можно немножко послушать? — возбужденно спросил Гамлет.
— Ну, если хотите.
Я нашарила в кармане монетку и опустила ее в прорезь. Послышалось урчание, щелчок, и кукла ожила.
— Быть иль не быть, — начал манекен гулким металлическим голосом. Машинку сделали в тридцатых годах, и она уже изрядно поизносилась. — Вот в чем вопрос. Что благородней — духом…
Гамлет был просто очарован, словно ребенок, который впервые слушает запись собственного голоса.
— Это правда я? — спросил он.
— Слова ваши. Но у актеров получается куда лучше.
— …иль, ополчась на море смут, сразить их…
— Актеры?
— Да. Актеры, играющие Гамлета.
Принц явно растерялся.
— …наследье плоти…
— Не понимаю.
— Ну, — начала я, зыркая по сторонам, дабы убедиться, что никто не подслушивает, — вы понимаете, что вы Гамлет из шекспировского «Гамлета»?
— Да?
— …Умереть, уснуть… И видеть сны, быть может…
— Это пьеса, и здесь, По Ту Сторону, люди эту пьесу разыгрывают.
— Со мной?
— О вас. Делают вид, что они — вы.
— Но ведь я — настоящий я?
— …Кто бы плелся с ношей…
— Можно сказать.
— А-а-а, — протянул он после краткого, но глубокого раздумья. — Я понял. Это вроде «Убийства Гонзаго». А я-то гадал, как оно все получается. Может, как-нибудь сходим и посмотрим?
— Думаю, можно, — занервничала я. — А вы правда хотите?
— …откуда нет возврата земным скитальцам…
— Конечно! Я слышал, кое-кто По Ту Сторону считает меня слабонервным рохлей, неспособным принять решение, а вовсе не деятельным вождем народа, и эти описанные вами «спектакли» докажут мне, так оно или нет.
Я попыталась припомнить фильм, в котором Гамлет вилял бы меньше всего.
— Можно посмотреть видеоверсию Дзеффирелли.
— И кто там меня играет?
— Мел Гибсон.
— …Так трусами нас делает раздумье…
Гамлет уставился на меня, разинув рот.
— Это невероятно! — воскликнул он. — Я же величайший поклонник Мела! — Он на мгновение задумался. — Значит… Горацио играет Денни Гловер?
— …хиреет под налетом мысли бледным…
— Нет-нет. Послушайте, «Смертельное оружие» не имеет ничего общего с «Гамлетом».
— Сдается мне, — задумчиво проговорил принц, — в этом вы ошибаетесь. Мартин Риггз начинает с сомнений в себе и подумывает о самоубийстве из-за потери любимой. Но потом он превращается в человека действия и убивает плохих парней. — Принц на мгновение замолк. — Прямо как в сериале о безумном Максе, кстати. А Офелию играет Патси Кензит?
— Нет, — терпеливо ответила я. — Хелена Бонэм-Картер.
Услышав это, Гамлет воспрял духом.
— Все лучше и лучше! Когда я расскажу об этом Офелии, она с ума сойдет — если уже не сошла.
— Возможно, — медленно сказала я, — вам покажется более интересной версия Оливье. Идемте, у нас много дел.
— …сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия.
«Говорящий Уилл» замолчал, щелкнул, заурчал и снова умолк, ожидая очередного флорина.

Глава 5
Принц с сыром

«СЕМЬ ЧУДЕС СУИНДОНА». БЮРОКРАТИЧЕСКАЯ ПРОЦЕДУРА НАЗНАЧЕНИЯ ЧУДЕС РАЗОБЛАЧЕНА!
После тщательного пятилетнего обсуждения Суиндонский городской совет обнародовал процедуру выбора объектов для хваленого туристического плана «Семь чудес». Процедура, состоящая из двадцати семи пунктов, является самой дорогостоящей и бюрократически сложной в истории нашего города и сама может быть включена в список чудес. Отбор предстоит осуществлять Суиндонскому специальному комитету по чудесам, который будет рассматривать заявки, подготовленные рабочей группой «Семи чудес» и ее шестью отдельными подкомитетами по отбору объектов. Перед окончательным утверждением каждое выбранное чудо подлежит рассмотрению восьмью отдельными надзорными комитетами. Запутанной и неоправданно затратной системе уже прочат желанную премию «Долгий ящик» от журнала «Бюрократия сегодня».
«Всемирные суиндонские новости», 12 июня 1988 г.

Я въехала на парковку у Центра Брунела и взяла талон, заметив, что с момента моего последнего визита он подорожал почти втрое. Я заглянула в кошелек. Там было пятнадцать фунтов, три шиллинга и старый билет на воздушный трамвай.
— С наличностью плохо? — осведомился Гамлет, когда мы спустились в зал первого этажа.
— Скажем так, я сейчас весьма «богата долгами».
В Книгомирье не знают проблем с деньгами. Все бытовые сложности берет на себя так называемое «повествовательное предположение». Читатель предполагает, что вы ходите за покупками и в туалет, причесываетесь и так далее, и автору нет надобности все это описывать. Меня данное положение дел вполне устраивало. Я забыла обо всех мелочах реального мира, но теперь они были мне даже приятны — отвлекали от размышлений.
— Тут говорится, — сообщил Гамлет, уткнувшись в газету, — что Дания вторглась в Англию и уничтожила сотни невинных английских граждан без суда и следствия!
— Речь идет о викингах семьсот восемьдесят шестого года, Гамлет. На мой взгляд, вряд ли это вообще можно называть «кровавым датским разгулом». Кроме того, в то время они были не больше датчанами, чем мы — англичанами.
— Значит, мы не являемся историческими врагами Англии?
— Конечно нет.
— И поедание селедочных рулетов не приводит к нарушению эрекции?
— Нет. Потише, пожалуйста. Все эти люди вокруг — настоящие, не генераты Д-семь. Здесь, По Ту Сторону, вы существуете только в пьесе.
— Хорошо, — сказал он, останавливаясь у витрины и глядя в телевизор. — Это кто?
— Лола Вавум. Актриса.
— Правда? А она никогда не играла Офелию?
— Много раз.
— Она лучше Хелены Бонэм-Картер?
— Обе хороши, но по-разному.
— По-разному? Что вы хотите сказать?
— Они привносят в роль разные оттенки.
Гамлет рассмеялся.
— По-моему, вы заблуждаетесь. Офелия — просто Офелия, и ничего больше.
— Не здесь. Послушайте, я хочу проверить, насколько велик у меня перерасход.
— Как вы, потусторонники, все усложняете! — пробурчал принц. — Будь мы в книге, немедля обратились бы к нотариусу, и он сообщил бы вам, что у вас скончалась богатая тетя и оставила вам кучу денег. А затем мы просто начали бы новую главу, где вы уже в Лондоне и проникаете в офис Гана, переодевшись уборщицей.
— Извините… — Перед нами возник человек в костюме, подозрительно похожий на нотариуса. — Вы, случайно, не Четверг Нонетот?
Я бросила взгляд на Гамлета.
— Возможно.
— Позвольте представиться. Мое имя мистер Уэнтворт из нотариальной конторы «Уэнтворт, Уэнтворт и Уэнтворт». Я Уэнтворт-второй, если интересно.
Я нервно оглянулась на Гамлета.
— И?
— И… я подумал, вдруг вы дадите мне автограф! Я с огромным интересом следил за вашими приключениями в «Джен Эйр».
Я издала вздох облегчения и подписала ему книжку. Мистер Уэнтворт поблагодарил меня и поспешил прочь.
— Ну и напугали же вы меня, — сказал Гамлет. — Я думал, что здесь я — литературный персонаж.
Я улыбнулась.
— Да, и не забывайте об этом.

— Двадцать две тысячи фунтов? Вы уверены?
Операционистка немигающим взглядом уставилась на меня, затем на Гамлета, который довольно бесцеремонно нависал надо мной.
— Все точно. Двадцать две тысячи триста восемь фунтов, четыре шиллинга, три пенса и еще полпенса. Превышение счета, — добавила она на случай, если я не поняла. — Ваш домовладелец подал на вас иск за нарушение правил содержания дронтов и выиграл пять тысяч фунтов. Поскольку вы отсутствовали, мы подняли ваш кредит, когда он потребовал уплаты. Затем мы еще раз его подняли, чтобы заплатить дополнительный процент.
— Очень предусмотрительно с вашей стороны.
— Спасибо. «Первый дружественный национальный голиафовский» всегда готов помочь.
— Может, все-таки лучше обратиться к сюжету «богатая тетушка»? — абсолютно не к месту влез Гамлет.
— Нет. Тсс.
— К вам на депозит ничего не поступало в течение примерно двух с половиной лет, — продолжала операционистка.
— Меня не было в городе.
— Сидели?
— Нет. Итак, остальная часть моей задолженности…
— Процент на ссуженные вам деньги, процент на процент ссуды, письма с запросами о возврате долга, которых вы не получали, письма с запросами по поводу вашего адреса, которые не доходили до вас, последующие письма с требованиями ответа, поскольку у нас странное чувство юмора, — вы ж понимаете, как накапливаются подобные вещи! Можем ли мы ожидать чека в ближайшее время?
— Вряд ли. Хм… а нельзя ли еще поднять кредитную планку?
Барышня изогнула бровь.
— Я устрою вам встречу с управляющим. Укажите, пожалуйста, адрес, по которому мы могли бы пересылать заказные письма с требованием денег?

Я оставила мамин адрес и записалась на встречу с управляющим. Мы прошли мимо статуи Брунела и магазина «Библиоглыбус», который по-прежнему работал, невзирая на несколько полных распродаж, на одной из которых побывали мы с мисс Хэвишем.
Мисс Хэвишем. Как же мне не хватало ее руководства в первые месяцы управления беллетрицией! С ней я бы не вляпалась в этот идиотский эпизод в «Днях на озере Вобегон».
— Хорошо, сдаюсь, — вдруг сказал Гамлет. — И как все это работает?
— Что — все?
Он развел руками.
— Все это. Вы, ваш муж, мисс Гамильтон, малыш-дронт, пресловутое Суперкольцо и большая корпорация… как ее там?
— «Голиаф»?
— Да-да. Как все это работает?
— Понятия не имею. Наши жизни здесь, По Ту Сторону, совершенно непредсказуемы.
Гамлет был просто потрясен.
— Но как же вы живете, не зная, что несет вам будущее?
— В этом самая соль. Удовольствие от предвкушения.
— Никакого удовольствия в предвкушении нет, — мрачно возразил Гамлет. — Разве что, — добавил он, — в предвкушении убийства этого старого дурака Полония.
— Вот именно, — ответила я. — Там, откуда вы пришли, ход событий предопределен заранее и все происходящее с вами так или иначе завязано на дальнейшем развитии сюжета.
— Вы явно читали «Гамлета» не на предмет… Осторожно!!!
Гамлет оттолкнул меня с пути маленького парового катка из тех, какие используют для работы на тротуарах и пешеходных дорожках. Агрегат бодро катился прямо на нас. Он проломил стеклянную витрину магазинчика, возле которого мы стояли, и остановился посреди россыпи электротоваров, причем задние колеса продолжали вращаться.
— Вы целы? — спросил Гамлет, помогая мне подняться на ноги.
— Да, благодаря вам.
— Господи! — воскликнул подбежавший рабочий, перекрывая вентиль, чтобы отключить каток. — Вы не поранились?
— Ни царапины. Что случилось?
— Не знаю, — ответил он, скребя в затылке. — Вы правда не пострадали?
— Честное слово.
Мы выбрались из начавшей скапливаться толпы. Владелец магазина не слишком расстроился: он деловито прикидывал, по какому бы еще пункту выбить страховку.
— Вот видите, — сказала я Гамлету, покидая место происшествия.
— Что?
— Об этом-то я и говорила. В настоящем мире многое случается без всякой на то причины. В книге этот маленький инцидент глав через двадцать получил бы объяснение. А здесь он ничего не значит — в конце концов, не всякая случайность имеет глубокий подтекст.
— Скажите это тем, кто меня изучает, — презрительно фыркнул Гамлет, а потом добавил: — Будь реальный мир книгой, он никогда не нашел бы издателя. Слишком затянуто, до отвращения детализировано и ни к чему не приводит.
— Возможно, — задумчиво сказала я, — как раз это нам в нем и нравится.

Мы добрались до здания ТИПА, чистейшего образчика германской архитектуры времен оккупации. Именно здесь мы с Безотказэном Простом и Виктором Аналогиа разгадали замысел Ахерона Аида выкрасть Джен Эйр из «Джен Эйр». Аид проиграл и погиб. Интересно, кто из нашей старой команды здесь остался? Меня вдруг охватили сомнения, и я решила подумать, прежде чем входить. Наверное, неплохо сначала составить план действий, а не переть напролом в духе старины Зарка.
— Кофе хотите, Гамлет?
— С удовольствием.
Мы вошли в кафе «Голиаф» напротив здания агентства. Это было то самое кафе, к которому шел Лондэн за час до своего устранения.
— Эй! — воскликнул смутно знакомый человек за стойкой. — Мы здесь таких не обслуживаем!
— Кого не обслуживаете?
— Датчан.
В этих бреднях «Голиаф» явно держал сторону Гана.
— Он не датчанин. Это мой кузен Эдди из Вулвергемптона.
— Правда? Тогда почему он одет как Гамлет?
Я быстро придумала ответ.
— А он чокнутый. Правда ведь, кузен Эдди?
— Да, — ответил Гамлет, которому изобразить сумасшествие не составляло ни малейшего труда. — Когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли.
— Видите?
— Ну, тогда все в порядке.
Тут я узнала человека за стойкой и испугалась. Это был Хренс, один из голиафовских громил, служивших под началом Дэррмо-Какера. Они с напарником Редькинсом весьма осложняли мне жизнь до того, как я сбежала из реального мира. Эспаньолку он сбрил, но ошибка исключалась. Работает под прикрытием? Сомнительно. Его фамилия значилась на голиафовском беджике, отмеченном двумя золотыми звездочками: за мытье посуды и за сбивание сливок для латте. Но он ничем не показывал, что узнает меня.
— Ты что будешь, Гам… Эдди?
— А что тут есть?
— Эспрессо, мокко, латте, белый мокко, горячий шоколад, кофе без кофеина, с кофеином, вродекофе, чтотокофе, экстракофе, голиаччино… В чем дело?
Гамлет задрожал, лицо его исказилось страданием пополам с безнадежностью, а взгляд мучительно шарил по раскинувшемуся перед ним разнообразию.
— Эспрессо иль латте, вот в чем вопрос, — забормотал принц, теряя остатки свободной воли, ведь я попросила беднягу сделать то, что всегда давалось ему нелегко: принять решение. — Что будет лучше в выборе напитка, — быстро продолжал он. — Взять чтотокофе или мокко выпить? Иль кружку взять и просто посидеть? Или добавить сливок? Иль не сливок? Иль бесконечный этот выбор встретить обратным действием…
— Кузен Эдди! — рявкнула я. — Заткнись!
— И выпить все, быть может…
— Сделайте ему, пожалуйста, мокко с двойной порцией сливок.
Как только бремя выбора спало с его плеч, Гамлет резко умолк.
— Извините, — сказал он, потирая виски, — не понимаю, что на меня нашло. Вдруг накатило это непреодолимое желание болтать и болтать, ничего не предпринимая. Это нормально?
— Для меня — нет. Сделайте мне латте, мистер Хренс, — сказала я, пристально следя за реакцией человека за стойкой.
Похоже, он по-прежнему не узнавал меня. Выбил чек и начал варить кофе.
— Вы меня не помните?
Он прищурился и несколько мгновений пристально рассматривал меня.
— Нет.
— Я Четверг Нонетот.
Он расплылся в широкой улыбке и протянул свою лапищу, приветствуя меня, будто старый товарищ, а не недавний дамоклов меч. Я немного поколебалась и осторожно пожала ему руку.
— Мисс Нонетот! Где же вы были? Сидели?
— Уезжала.
— А! Но у вас все в порядке?
— В полном, — подозрительно ответила я, высвобождая ладонь. — А у вас?
— Неплохо! — Он рассмеялся, глянул на меня искоса и снова прищурился. — Вы изменились. В чем дело?
— Может, в стрижке под ежик?
— Точно! Мы везде вас искали. Вы продержались в первой десятке голиафовского списка «Разыскивается» почти одиннадцать месяцев! Хотя на первое место ни разу не поднимались.
— Убита горем.
— Никто не значился в списке больше десяти месяцев, — продолжал Хренс с мечтательно-ностальгическим видом. — Самый стойкий продержался три недели сверх срока. Мы искали вас везде!
— И сдались?
— Да нет же, господи! — ответил Хренс. — Уж в упорстве-то «Голиафу» не откажешь. Просто произошла перестройка корпоративной политики, и нас перераспределили.
— То есть выгнали.
— Из «Голиафа» никого не выгоняют, — ошеломленно воскликнул Хренс. — От колыбели до могилы. Вы же слышали рекламу.
— Значит, вас просто перевели с погромов и угроз на латте и мокко?
— А вы не знаете? — удивился Хренс, взбивая молоко в пену. — «Голиаф» меняет имидж со «щас как дам» на «мир, дружба, жвачка».
— По радио вчера вечером болтали что-то на этот счет, — ответила я, — но звучало неубедительно, прошу меня простить.
— А уж в прощении «Голиафу» вообще нет равных, мисс Нонетот. Вера не самый ходовой товар, и именно поэтому грубых и безжалостных громил вроде меня пришлось перевести на другие должности. Наша корпоративная ясновидящая, сестра Беттина, прозрела необходимость перейти на систему управления, основанную на вере, но правила формирования новой религии весьма строги: мы должны предпринять действительные и существенные шаги к переменам. Служба внутренней безопасности «Голиафа» ныне называется «Слезное всепокаяние в бесчинствах „Голиафа“». Видите, мы даже старую аббревиатуру сохранили, чтобы не тратить денежные средства, предназначенные на добрые дела, на изготовление бумаги с новым логотипом.
— И не возиться с обратной заменой, когда спектакль закончится.
— Знаете, — погрозил мне пальчиком Хренс, — вы всегда отличались излишним цинизмом. Вам следует научиться большей доверчивости.
— Доверчивости. Ага. И вы думаете, люди поверят вашему жалкому «простите, мы больше не будем» после сорока лет беспардонной эксплуатации?
— Беспардонной эксплуатации? — тревожно отозвался Хренс. — Мне так не кажется. Мы рассматривали его скорее как «период предблагостности», и длился он не четыре десятилетия, а пять. А вы уверены, что ваш кузен Эдди не датчанин?
— Определенно нет.
Я подумала о Тубзике Дэррмо-Какере, гнусном голиафовском агенте, который уничтожил моего мужа.
— А Дэррмо-Какер? Он-то где теперь служит?
— Мне кажется, его перевели на какой-то пост в Голиафополисе. Правда, я больше не вращаюсь в тех кругах. Может, как-нибудь соберемся и отметим нашу встречу? Что скажете?
— Скажу, что куда больше мне хочется вернуть мужа.
— О! — воскликнул Хренс, внезапно вспомнив о неприятностях, доставленных мне им лично и «Голиафом» в целом, затем медленно добавил: — Наверное, вы ненавидите нас!
— Весьма.
— Мы не можем этого так оставить. Раскаяние — в этом «Голиаф» сильнее всего. Вы не подавали прошение об «Отмене несправедливых мер»?
Я уставилась на него, и он в ответ поднял брови.
— Понимаете, «Голиаф» предоставляет недовольным гражданам возможность потребовать отмены любых несправедливых или неоправданно жестоких мер в их адрес. На самом деле это нечто вроде глубокого покаяния. Если «Голиаф» рассчитывает стать опиумом для народа, то в первую очередь следует искупить наши грехи. Мы хотим исправить все ошибки, а затем заключить в крепкие объятия всех, дабы показать, что мы искренни в своем стремлении исправиться.
— Потому вас и списали в кафе.
— Именно!
— А как мне подать жалобу?
— У нас в Голиафополисе открыт Покаянариум. Туда идет бесплатная линия гравиметро с терминала «Тарбак». Что делать дальше, вам скажут на месте.
— Мир, дружба, жвачка, да?
— Мир — в этом «Голиаф» поистине бесподобен, мисс Нонетот. Просто заполните форму и запишитесь на прием к одному из наших профессиональных покаятелей. Уверен, мужа вам вернут в мгновение ока!
Я взяла мокко с двойной порцией сливок и латте и села у окна, в молчании глядя на здание ТИПА. Гамлет заметил мое волнение и начал составлять список того, что хотел бы сказать Офелии, но сомневался, что сможет. Затем занялся другим списком — того, что должен ей сказать, но не скажет. Затем — списком всех списков, которые он составил в отношении Офелии, и наконец начал писать благодарственное письмо сэру Джону Гилгуду.
— Мне нужно кое-что утрясти, — сказала я чуть погодя. — Никуда не уходите отсюда и никому не говорите, кто вы есть на самом деле. Понятно?
— Понятно.
— Кто вы?
— Гамлет, принц… Шутка. Я ваш кузен Эдди.
— Хорошо. И вытрите сливки с носа.

Глава 6
ТИПА

Тективно-интрузивное правительственное агентство контролировало слишком специфические для обычной полиции области. Существовало более тридцати отделов ТИПА. ТИПА-1 надзирал над всеми нами, ТИПА-12 назывался Хроностражей, ТИПА-13 работал с генетически реконструированными существами, ТИПА-17 вел операции по устранению вампиров и оборотней, ТИПА-32 надзирал за садоводами. Я служила в ТИПА-27, в отделе литтективов. Десять лет я идентифицировала Мильтона и отслеживала подделки Шекспира. После работы внутри литературы данное занятие показалось мне довольно пресным. В беллетриции я могла, как говорится, коня на скаку остановить, а служить в литтективах было все равно что бродить по огромному полю за лошадью, держа в руках недоуздок и фотографию морковки.
ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.
Личные дневники

Я толкнула дверь управления и вошла. ТИПА делило здание с суиндонской полицией. Внутри оно показалось мне еще более ветхим, чем я помнила. Стены покрывала все та же ужасная зеленая краска, из столовой на третьем этаже по-прежнему тянуло вареной капустой. На самом деле мне недолго пришлось тут работать — всего пару месяцев в конце восемьдесят пятого года, а большую часть своей ТИПА-карьеры я сделала в Лондоне.
Я подошла к конторке, ожидая увидеть там сержанта Росса. Но его сменил другой парень, на мой взгляд слишком молодой для полицейского офицера, тем более для дежурного по отделению.
— Я пришла, чтобы вернуться на работу, — заявила я.
— Какую такую работу?
— Литтектива.
Он хмыкнул. Нехорошо так хмыкнул.
— Это к начальнику отделения, — ответил он, даже не отрываясь от журнала, в котором что-то царапал. — Имя?
— Четверг Нонетот.
Гул голосов в холле затих. Тишина распространялась от тех, кто стоял ближе ко мне, и медленно расходилась, как круги по воде, вместе с моим именем, произносимым шепотом. Спустя несколько мгновений на меня в полном молчании пялились как минимум два десятка отборных полицейских и ТИПА-служащих, пара фальшивых Гаскелл и один эрзац-Кольридж. Я выдавила кривую улыбку и, переводя взгляд с одной обалдевшей физиономии на другую, попыталась понять: удирать мне, драться или есть иные варианты. Сердце бешено заколотилось, когда молоденький дежурный сунул руку в нагрудный карман и извлек… записную книжку.
— Пожалуйста, дайте мне автограф!
— Да ради бога.
Я облегченно выдохнула, и вскоре меня уже похлопывали по плечу, поздравляя с успешным завершением «Дела Эйр». Я уже забыла, что я знаменитость, но успела заметить, что кое-кто посматривает на меня отнюдь не с автографическим интересом — видимо, представители ТИПА-1.
— Мне надо повидаться с Безотказэном Простом, — сказала я дежурному, осознавая, что если кто и в силах мне помочь, так это мой старый напарник.
Сержант улыбнулся, снял трубку, доложил о моем приходе и выписал разовый пропуск, затем велел идти в допросную номер шестнадцать на четвертом этаже. Я поблагодарила новых знакомых, прошла к лифту и поднялась на четвертый этаж. Двери лифта с грохотом открылись, и я торопливо зашагала к шестнадцатой комнате. На полпути меня перехватил Безотказэн, сцапал под руку и затащил в пустой кабинет.
— Безотказэн! — радостно воскликнула я. — Как дела?
За последние два года он не изменился. Невероятно опрятный, как всегда в костюме в тонкую полоску, но без пиджака — наверное, выскочил мне навстречу в спешке.
— У меня все в порядке, Четверг, честное слово. Но где, черт возьми, тебя носило?
— Я была…
— Потом расскажешь. Слава ВСБ, я успел тебя перехватить! У нас мало времени. Господи, что ты сделала со своими волосами?
— Ну, Жанна…
— Потом. Ты когда-нибудь слышала о Хоули Гане?
— Конечно! Я здесь, чтобы…
— Нет времени на объяснения. Он вовсе не в восторге от тебя. У него есть личный советник Эрнст Стрихнен, который каждый день звонит нам, спрашивая, не вернулась ли ты. Но сегодня утром он не позвонил!
— И?
— Значит, он в курсе, что ты вернулась. Кстати, почему канцлер так тобой интересуется?
— Да потому, что он литературный персонаж, и я хочу вернуть его в Книгомирье, где ему самое место.
— Я бы со смеху помер, скажи это кто-нибудь другой, а не ты. Это правда?
— Такая же, как то, что я стою перед тобой.
— Ладно. Я знаю одно: твоя жизнь в опасности. Слышала о наемном убийце по кличке…
— Доитель?
— Откуда ты знаешь?
— У меня свои каналы. А кто заказчик?
— Они убили шестьдесят семь человек — шестьдесят восемь, если считать Сэмюэла Принга, — и уж точно прикончили Гордона Фальш-Ролекса, о чем на самом деле никто не пожалел…
— Ган.
— Именно. Ты должна соблюдать предельную осторожность. Более того, ты нужна нам здесь, в литтективах: необходимо уладить пару внутренних проблем.
— И как обстоят дела?
— Ну, ты в лучшем случае в розыске, а в худшем на тебе висит обвинение в контрабанде сыра. Поэтому мы сочинили тебе легенду, такую запутанную и нелепую, что она вполне может оказаться правдой. Слушай: в параллельной вселенной, где господствуют омары…
В этот момент дверь распахнулась и на пороге возникла весьма знакомая мне фигура. Знакомая, но отнюдь не желанная: командор Брэкстон Хикс, глава суиндонского отделения ТИПА.
Я прямо услышала, как у Безотказэна сердце екнуло — одновременно с моим.
Хикс удержался в своем кресле только благодаря мне, но благодарности я от него не ждала. Чинуша и крохобор, он больше всего трясся над своим драгоценным бюджетом. Мне он в жизни не выделил ни пенса, и сейчас я тоже не ожидала от него ничего хорошего.
— А, наконец-то я вас нашел! — серьезным тоном произнес командор. — Мисс Нонетот, мне сказали, что вы вернулись. Ну и заставили же вы нас побегать!
— Она была… — начал было Безотказэн.
— Я думаю, мисс Нонетот сама сумеет объясниться.
— Да, сэр.
— Хорошо. Закройте за собой дверь, Безотказэн.
Безотказэн слабо улыбнулся и выскользнул из допросной.

Брэкстон сел, раскрыл мое досье, задумчиво потеребил усы.
— Несанкционированное отсутствие в течение более чем двух лет, понижение в должности восемнадцать месяцев назад, невозвращение ТИПА-оружия и жетона, а также линейки, карандаша, восьми ручек и словаря.
— Я могу объяснить…
— Вдобавок проблема с нелегальным сыром, который мы нашли под «испано-сюизой» на месте вашего пикника два с половиной года назад. У меня на руках показания под присягой всех присутствовавших, что вы находились там одна, а они пришли позже и сыр был ваш.
— Да, но…
— И дорожные полицейские говорят, что вы являлись пособницей и подстрекательницей известного серийного лихача на трассе А419 к северу от Суиндона.
— Это…
— Но хуже всего то, что с самого начала вашей службы под моим руководством вы систематически лгали мне. Вы обещали научиться играть в гольф, а сами с тех пор даже клюшку в руках подержать не удосужились.
— Но…
— У меня имеются доказательства вашей лжи. Я лично посетил все городские гольф-клубы, и ни в одном из них вас вообще не видели, не говоря уже об участии в тренировках! Как вы это объясните, а?
— Ну…
— Вы исчезли два с половиной года назад. Без единого слова. Мне пришлось понизить вас в должности. Звезду отделения! Газеты подняли хай. У меня несколько недель были проблемы со свингом!
— Мне жаль, что я негативно повлияла на вашу манеру игры, сэр.
— Вы здорово влипли, юная леди.
Он воззрился на меня в точности как мой школьный учитель английского, и меня охватил внезапный приступ смеха. По счастью, мне удалось его подавить.
— Что вы можете сказать в свое оправдание?
— Если позволите, я объясню вам.
— Девочка моя, я пять раз пытался убедить вас…
Дверь снова распахнулась, и вошел полковник Скользом из ТИПА-1 в сопровождении другого офицера. Скользом заведовал внутренними делами, то есть безопасностью ТИПА. Еще один мой личный враг, приятный, как опарыш. Если Хикс был просто занудой, то Скользом являлся сущей сволочью. Брэкстон всего лишь мечтал подвергнуть меня дурацкому дисциплинарному взысканию, тогда как Скользом намеревался засадить меня в тюрьму — после того, как я вывела его на моего отца.
— Значит, это правда! — воскликнул он при виде меня. — Спасибо, Брэкстон. Джодрелл, наденьте на нее наручники.
Джодрелл подошел, взял меня за руку и завел ее за спину. Рыпаться не имело смысла — за дверью топтались как минимум три офицера из ТИПА-1. Я подумала о Пятнице. Если бы Безотказэн перехватил меня хоть на несколько минут раньше!
— Минуточку, мистер Скользом, — сказал Брэкстон, закрывая мое досье. — По-вашему, что вы сейчас делаете?
— Беру под арест мисс Нонетот, объявленную в розыск по обвинению в халатности и незаконном обладании контрабандным сыром. Это для начала.
— Она действовала по заданию ТИПА-23, — сказал Брэкстон, спокойно глядя ему в глаза. — Работала на Сырный отдел.
Я не верила своим ушам. Брэкстон врет ради меня?
— На Сырный отдел? — недоверчиво повторил Скользом.
— Да, — ответил командор, который с некоторых пор явно стал находить удовольствие в увертках и беспардонном использовании служебного положения. — В течение двух лет она находилась в Уэльсе под глубоким прикрытием, тайно отслеживая фабрики по производству контрабандного сыра. Сыр с ее отпечатками пальцев являлся частью контрабандной поставки через границу, которую она помогла перехватить.
— Правда? — буркнул Скользом.
Его уверенность поколебалась.
— Даю слово. Я не арестовывал ее, а принимал отчет. Похоже, всей операцией заведует Джо Лласточкин. Все подробности у него.
— Вам не хуже моего известно, что Джо был застрелен сырной мафией две недели назад.
— Да, это трагедия, — согласился Брэкстон. — Он был хорошим человекам, этот Лласточкин. Одним из лучших. Играючи пахал за троих, даже если ему было худо, и никогда не ругался, вляпываясь в неприятности, вот почему мисс Нонетот вернулась, — добавил он, не переводя дыхания.
В жизни не видела никого, кто бы умел так складно врать. Даже я. Даже Пятница, пойманный вместе с Пиквик за разорением коробки с печеньем.
— Это правда? — обратился ко мне Скользом. — Два года под прикрытием в Уэльсе?
— Ydy, on dydy hi ddim wedi bwrw glaw pob ddyd! — ответила я на своем лучшем валлийском.
Скользом прищурился и несколько мгновений молча сверлил меня взглядом.
— Прямо перед тем, как вы вошли, я восстановил ее в должности литтектива, — добавил Брэкстон.
Скользом посмотрел на Брэкстона, на меня и снова на Брэкстона. Потом кивнул Джодреллу, и тот отпустил меня.
— Хорошо же. Но я хочу, чтобы в четверг у меня на столе лежал полный отчет.
— В пятницу. Я очень занятой человек, мистер Скользом.
Скользом ожег меня взглядом, затем снова обратился к Брэкстону:
— Поскольку мисс Нонетот вернулась в ряды литтективов, то, возможно, вы будете столь любезны приписать ее к ТИПА-14, в подразделение по розыску датской литературы. Мои ребята хорошие ищейки, но, откровенно говоря, не отличат Марка Твена от Сэмюэла Клеменса.
— Не уверена, что мне хочется… — начала было я.
— Мне кажется, вы будете рады помочь мне, мисс Нонетот. Прекрасная возможность загладить былые проступки, не так ли?
За меня ответил Брэкстон:
— Уверен, мисс Нонетот будет счастлива помочь вам, чем сумеет, мистер Скользом.
Скользом улыбнулся, что было редкостью для него.
— Хорошо. Начальник ТИПА-14 свяжется с вами. — Он повернулся к Брэкстону. — Но отчет мне нужен в четверг.
— Вы его получите, — ответил Брэкстон. — В пятницу.
Скользом смерил нас обоих взглядом и без единого слова вышел из комнаты вместе со своим прихвостнем. Когда дверь захлопнулась, я выдохнула:
— Сэр, я…
— Не хочу ничего больше об этом слышать, — отрезал Брэкстон, собирая бумаги. — Мне через два месяца на пенсию, вот и захотелось сделать хоть что-нибудь, дабы и от моей тупой штанопротирательной чиновничьей карьеры была хоть какая-то польза. Не знаю, что за судьба ожидает литтективов в свете этого идиотского поветрия со сжиганием датской литературы, но сдается мне, такие люди, как вы, здесь понадобятся. Отправьте этих ребят погоняться за тенью, юная леди. Я-то сколько угодно могу удерживать Скользома бюрократическими препонами.
— Брэкстон! — Я бросилась ему на шею. — Вы чудо!
— Чушь! — фыркнул он сердито и в то же время чуть растерянно. — Но я жду небольшого одолжения в ответ.
— А именно?
— Ну, — медленно проговорил он, опустив глаза, — не могли бы мы с вами…
— Что?
— Сыграть в гольф в субботу. Всего несколько лунок! — Глаза его сверкнули. — Просто чтобы вы почувствовали вкус игры. Поверьте: стоит взять в руки клюшку, и вы пропали! Миссис Хикс ничего не узнает. Ну как?
— Буду в девять, — рассмеялась я в ответ.
— Вам придется долго ждать: я прихожу к одиннадцати.
— Тогда в одиннадцать.
Я пожала ему руку и вышла из дверей свободным человеком. Иногда помощь приходит с самой неожиданной стороны.

Глава 7
Литтективы

КОРПОРАЦИЯ «ГОЛИАФ» ОБНАРОДОВАЛА ПОЛНОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ
Корпорация «Голиаф» в целях упреждения досадных и отнимающих время спекуляций опубликовала вчера самое полное опровержение, какое только видела история. «Очень просто: мы отрицаем все, — заявил господин Мозолл, главный пиарщик „Голиафа“, — включая любые байки, которые вы уже слышали или можете услышать в будущем». Голиафовская шоковая тактика отражает растущее беспокойство населения по поводу непрозрачности деятельности «Голиафа», особенно его отдела новейших вооружений. «Это очень просто, — продолжает господин Мозолл. — Пока мы не достигнем уровня веры, позволяющего отпереться от чего угодно, ибо, мол, „пути „Голиафа“ неисповедимы“, мы будем прямо отрицать обладание и вообще какую-либо связь с овинатором, технологией отражения мук совести, помидорами „Быстрост“ или диатримами, бегающими на воле в Нью-Форесте. На самом деле мы даже не знаем, что это такое». В ответ на выкрики «Что за овинатор?» и «Какие такие помидоры?» мистер Мозолл объявил пресс-конференцию закрытой, благословил всех и удалился.
«Воскресный ЖАБ», 3 июля 1988 г.

Безотказэна я обнаружила в кабинете литтективов, где он бегал по потолку от волнения, и рассказала ему о случившемся.
— Ну-ну, — произнес он наконец. — По-моему, старик Брэкстон просто свихнулся.
— Прекрати!
Помещение, в котором мы находились, напоминало большую библиотеку в каком-нибудь загородном доме. Оно имело два этажа в высоту, и все стены до последнего дюйма были заняты шкафами, набитыми книгами. На галерею, тянувшуюся вдоль верхних рядов полок, вела винтовая лестница. Здесь царила опрятность и методичность — и почему-то куда меньшее оживление, нежели мне помнилось.
— А где все?
— При тебе наш штат составлял восемь человек. Теперь остались только я, Виктор и Малин. Остальные либо переведены на другие должности, либо на время уволены.
— И так во всем ТИПА?
Безотказэн рассмеялся.
— Конечно нет! Ребята из ТИПА-14 живы и здоровы и повинуются всем приказам Хоули Гана. ТИПА-1 тоже особых потерь не понес…
— Четверг, какой приятный сюрприз!
Это был Виктор Аналогиа, мой старый суиндонский начальник. Пожилой джентльмен с большими бакенбардами, в опрятном твидовом костюме и при галстуке-бабочке. Пиджак он из-за летней жары снял, но, несмотря на свой возраст, имел франтоватый вид.
— Виктор, вы отлично выглядите!
— И ты, девочка моя. Что за чертовщина приключилась с тобой с тех пор, как мы виделись в последний раз?
— Долгая история.
— Лучше покороче. Дай-ка догадаюсь. Ты побывала внутри литературы?
— В точку.
— И каково это?
— На самом деле здорово. Порой сбивает с толку и временами слишком уж перегружено вымыслом, но весьма разнообразно, и погода почти всегда хорошая. Мы можем здесь разговаривать без опаски?
Виктор кивнул, и мы сели. Я рассказала ему о беллетриции, о Совете жанров и обо всем прочем, что случилось со мной за время пребывания на посту Глашатая. Я даже откровенно поведала коллегам о своем участии в «Разгадке Эдвина Друда», что их обоих бесконечно позабавило.
— Меня всегда интересовал этот самый пробел в одиннадцать дней в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году, — задумчиво протянул Виктор. — Но ты уверена, что Хоули Ган — литературный персонаж?
Я подтвердила.
Виктор встал и подошел к окну.
— Трудновато тебе будет к нему подобраться, — задумчиво произнес он. — Ган знает, что ты вернулась?
— Определенно, — кивнул Безотказэн.
— Тогда ты представляешь угрозу его положению абсолютного правителя Англии, практически не меньшую, чем президент Формби. На твоем месте я бы держал ухо востро, девочка моя. Мы можем тебе чем-нибудь помочь?
Я задумалась на мгновение.
— Да, можете. Нам никак не удается выяснить, из какой книги сбежал этот самый Хоули Ган. Не исключено, что он прикрывается вымышленным именем, и нам надо связаться с любыми читателями, способными по безумным выходкам узнать в канцлере какой-нибудь невнятный персонаж, который им где-нибудь попадался. Беллетриция перерыла всю Великую библиотеку, но так до сих пор ничего и не нашла. Все герои на месте.
— Сделаем, что сможем, Четверг. Когда ты снова присоединишься к нам?
— Не знаю, — протянула я. — Мне надо вернуть мужа. Помните, я вам рассказывала? Его устранила Хроностража.
— А! Линден, да?
— Лондэн. Если бы не он, я, может, осталась бы в литературе насовсем.
Мы помолчали.
— Ну, — весело сказала я, — что происходит в мире литтективов?
Виктор нахмурился.
— Мы не занимаемся этим каиновым книгосожжением. Ты слышала, что Ган приказал сжигать датскую литературу?
Я кивнула.
— Пока мы разговариваем, выискивают книги Кьеркегора. Я предупредил Брэкстона, что мы откажемся, если нас попросят заняться этим делом.
— А… О…
— Что-то мне не нравится, как ты это сказала, — заметил Безотказэн.
— Я согласилась работать на Скользома в подразделении по выявлению датской литературы, — скривилась я. — Извините. У меня не было выбора.
— По мне, это как раз хорошая новость, — вступил в разговор Безотказэн. — Ты направишь их туда, где они ничего не найдут. Только осторожно. Скользом держит нас на подозрении с тех самых пор, как мы заявили ему, будто слишком заняты, чтобы выяснять, кто там планирует нелегально переправить «Страх и трепет» Кьеркегора на сохранение в Уэльс.
Безотказэн рассмеялся и понизил голос.
— Причем мы не врали! — Он хихикнул. — Мы действительно были заняты: собирали запрещенные книги для отправки в Уэльс!
Виктор поморщился.
— Я этого не слышал, Безотказэн. Если тебя накроют, нам солоно придется.
— За некоторые вещи и сесть не жаль, — спокойно ответил Безотказэн. — Поступая на службу в литтективы, мы клялись поддерживать и защищать печатное слово, а не обслуживать параноидальные фантазии чокнутого политика!
— Просто не забывай об осторожности.
— Конечно, — продолжил Безотказэн, — все наши усилия могут пропасть втуне, если мы не найдем способа вывезти эти книги с острова. Уэльская граница не преграда, поскольку Уэльс встал на сторону Дании. У тебя есть идея, как пересечь английскую границу?
— Не уверена, — ответила я. — А сколько запрещенных книг вы намерены переправить?
— Около четырех грузовиков.
Я присвистнула. Всякие вещи, вроде того же сыра, кстати, обычно контрабандой переправляют в Англию. Но как вывезти книги из Англии?
— Я подумаю. А что еще новенького?
— Да как всегда, — ответил Безотказэн. — Поддельные Мильтон, Джонсон, Свифт… уличные банды Монтекки и Капулетти… кто-то нашел первый набросок «Мельницы на Флоссе» под названием «Топором в запруду плюх». И вот еще что: специализированный магазин Дафны Фаркитт разорился.
— Страховщики?
— Нет. Вероятно, опять антифаркиттисты.
Фаркитт написала свой первый лифчикоразрывательный шедевр в тысяча девятьсот тридцать втором году и с тех пор беспрерывно клепала одно и то же. Любимая многими и ненавидимая язвительным меньшинством, Фаркитт являлась ведущим автором любовных романов.
— Также в писательской среде отмечен взлет популярности наркотика, повышающего работоспособность, — добавил Виктор. — В прошлом году букверовский лауреат по скорописи лишился награды: его тест на картлендромин оказался положительным. И всего неделю назад Шелки О'Пер едва не попал под двухлетний запрет на писательство из-за случайной пробы на допинг.
— Порой я думаю, не слишком ли много у нас законов, — задумчиво пробормотал Виктор, и мы все трое молча покачали головами.
Паузу нарушил Безотказэн. Он достал обрывок грязной бумаги, содержащийся в целлофановом пакетике для вещественных доказательств, и передал его мне.
— Что скажешь?
Я прочла. Текст оказался незнакомым, но стиль узнавался безошибочно. Это был сонет Шекспира, и очень хороший.
— Шекспир. Но не елизаветинский. Показатель — упоминание искусственной лисы для охоты. Но ощущение шекспировское. А что говорит стихометр?
— Девяносто один процент за то, что автор — Уилл, — ответил Виктор.
— Где вы его взяли?
— С трупа одного бомжа, Шакспера. Его грохнули в прошлый вторник. Думаем, кто-то клонирует Шекспира.
— Клонирует Шекспира?! Вы уверены? Может, это просто временное похищение, проделки Хроностражи?
— Нет. Анализ крови показывает, что все они с детства привиты от краснухи, свинки и так далее.
— Подождите… Так он не один?
— Трое, — сказал Безотказэн. — Прямо наплыв недавно был.
— Когда ты сможешь вернуться к работе, Четверг? — серьезно спросил Виктор. — Сама видишь, без тебя никак.
Я помолчала минутку.
— Мне нужна неделя, чтобы жизнь вошла в колею, сэр. Есть несколько неотложных дел, с которыми необходимо покончить.
— И что, смею спросить, может быть важнее уличных банд Монтекки и Капулетти, клонированных Шекспиров, вывоза Кьеркегора из страны и писателей, употребляющих запрещенные вещества?
— Хорошая няня.
— Бог ты мой! — воскликнул Виктор. — Поздравляю! Ведь должна же ты была когда-нибудь родить маленького крикуна. Верно, Безотказэн?
— Однозначно.
— Однако тут возникает проблема, — пробормотал Виктор. — Не годится, чтобы ты металась тут как ошпаренная, а к пяти неслась домой поить малыша чаем. Наверное, мы и сами управимся…
— Ну уж нет, — отрезала я с такой решимостью, что оба аж подскочили. — Я вернулась работать. Мне просто нужно утрясти кое-что. У ТИПА есть ясли?
— Нет.
— Ага. Ну ладно. Так и я знала: придется что-нибудь изобретать. Если мне удастся заполучить мужа обратно, проблема отпадет сама собой. Завтра позвоню.
Повисла пауза.
— Полагаю, нам следует отнестись к данному обстоятельству с уважением, — торжественно изрек Виктор. — Мы очень рады, что ты вернулась. Правда, Безотказэн?
— Правда, — ответил мой бывший напарник. — Очень рады.

Глава 8
Время не ждет

ТИПА-12, или Хроностража, — государственный департамент, следящий за стабильностью временного потока. Его задача — поддерживать непрерывность Стандартной исторической событийности (СИС) и патрулировать временные потоки, дабы устранять любые несанкционированные изменения в оных и препятствовать нецелевому их использованию. Самые блестящие операции подразделения проходят незамеченными, поскольку произведенные в прошлом перемены кажутся привычным положением дел. В процессе работы Хроностража порой заставляет историю сделать крутой вольт, прежде чем вернуться к СИС. Разрушительные катаклизмы планетарного масштаба случаются обычно раза два в неделю, но опытные сотрудники Хроностражи умело их купируют. Население, как правило, ничего не замечает — и слава богу.
ПОЛКОВНИК НОНЕТОТ (не существ.),
кавалер ордена Времени, ХС.
Вверх по течению — вниз по течению (неопубл.)

Но с ТИПА я на сегодня еще не покончила. Предстояло выяснить, что же все-таки сказал мне папа при первой встрече. Искать хроностранника — занятие не для слабонервных, но раз уж я оказалась возле кабинета Хроностражи спустя почти ровно три часа с момента нашего разговора, то начать поиски следовало именно отсюда.
Я постучала в дверь и, не услышав ответа, вошла. Пока я работала в ТИПА, до нас редко доходили новости от слегка эксцентричной элиты, путешествующей во времени: работая со временем, не тратишь его на треп — слишком уж оно дорого. Папа всегда утверждал, что время — самый дорогой товар из всех возможных и что за пустую трату времени сажать надо, а значит, смотреть «Фабрику звезд» или читать романы Дафны Фаркитт — прямое уголовное преступление.
Комната пустовала, и на первый взгляд могло показаться, будто там много лет никто не бывал. По крайней мере, так она выглядела в то мгновение, когда я заглянула внутрь. Через секунду маляры уже покрывали стены свежей краской, спустя миг они исчезли, затем в комнате стало вдруг не продохнуть от народу, потом она снова опустела. И так далее в том же духе: на моих глазах комната скачками переходила из одной фазы своей истории в другую, не задерживаясь в каждом конкретном состоянии дольше чем на секунду. Оперативники Хроностражи перемещались по комнате размытыми световыми пятнами, становясь видимыми только в момент перехода из прошлого в будущее и из будущего в прошлое. Для тренированного члена Хроностражи происходящее, возможно, имело бы больший смысл, но я хроностражем не являлась и потому ничего не понимала.
Но пока все вокруг ходило колесом, мелькало и размывалось в бесконечной круговерти, один предмет обстановки оставался неизменным: небольшой стол со старинным телефоном и трубкой на бронзовой подставке. Я вошла в комнату и сняла трубку.
— Алло!
— Здравствуйте, — включился автоответчик. — Вы позвонили в суиндонское отделение Хроностражи. Чтобы помочь в решении вашей проблемы, мы даем вам следующие контактные телефоны. Если вы жертва темпорального искривления, наберите единицу. Если вы хотите сообщить о временной аномалии, наберите двойку. Если вы чувствуете, что вовлечены в темпоральное преступление…
Мне продиктовали еще несколько телефонов, однако так и не научили, как связаться с папой. Но вот в конце долгого перечня прозвучал номер, по которому следовало договариваться о встрече с сотрудником. Я набрала его. В мгновение ока движение в комнате прекратилось и все встало на свои места, хотя мебель и техника принадлежали скорее шестидесятым годам. За столом сидел оперативник. Высокий и очень красивый мужчина в синей форме Хроностражи с капитанскими звездочками на погонах. Как он сам и предсказал, это был мой папа, на три часа позже и на три часа моложе. Сначала он меня не узнал.
— Привет, — сказал он. — Чем могу помочь?
— Это я, Четверг.
— Четверг? — отозвался он, округляя глаза и вставая. — Моя дочь Четверг?
Я кивнула, и папа подошел ближе.
— Господи! — воскликнул он, с интересом рассматривая меня. — Как я рад снова тебя видеть! Сколько же мы не виделись? Шесть столетий?
— Два года, — поправила я, не желая усложнять и без того запутанное дело упоминанием о нашем утреннем разговоре. — Но почему ты опять служишь в Хроностраже? Я думала, ты дезертировал.
— А! — Он поманил меня к себе и понизил голос: — Начальство сменилось, и мне обещали самым пристальным образом рассмотреть мои жалобы, если я вернусь и поработаю на них в Корпусе охраны истории. Пришлось пойти на понижение, и меня не восстановят, пока не разберутся с бумагами, но пока мне и так неплохо. Твой муж до сих пор устранен?
— Увы. А нельзя ли…
Он поморщился.
— Мне бы очень этого хотелось, Душистый Горошек, но на несколько десятилетий я связан по рукам и ногам. Как тебе кабинет?
Я окинула взглядом крохотную каморку в стиле шестидесятых.
— Маловат будет.
Папа, явно переполненный энтузиазмом, усмехнулся.
— О да, а нас тут около семисот. Но поскольку одновременно мы тут находиться не можем, то просто растягиваем использование комнаты во времени, как резинку. — Для наглядности он широко развел руки. — Мы называем это тайм-шером. — Он поскреб подбородок и огляделся по сторонам. — А что у нас нынче на дворе?
— Четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.
— Какая удача! — воскликнул он и еще больше понизил голос: — Очень хорошо, что ты заглянула. Меня тут обвинили в войне тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года между Данией и Германией.
— И что ты натворил?
— Да нет, это все тупица Бисмарк! Ладно, не бери в голову. Они перевели меня в другое подразделение Охраны истории, дабы предоставить мне второй шанс. Первое назначение состоялось в июле тысяча девятьсот восемьдесят восьмого, так что для меня возможность разведать местную обстановку — просто находка. Слышала о некоем Хоули Гане?
— Это канцлер Англии.
— Подходит. Святой Звлкикс завтра появится?
— Может быть.
— Отлично. Кто выиграл Суперкольцо?
— Игра состоится в субботу, — сказала я. — Финала еще не было.
— Это не совсем верно, Горошек мой Душистый. Все, что мы делаем, на самом деле давным-давно состоялось — даже наш разговор. Будущее уже здесь. Первопроходцы, вспахавшие первые борозды истории на девственном пространстве временного потока, умерли много эпох назад. А мы всего лишь стараемся поддерживать эти борозды в должном порядке. Что тебе известно о человеке по имени Уинстон Черчилль?
Я задумалась.
— Был такой английский государственный деятель, который серьезно подмочил свою репутацию во время Первой мировой войны, а затем его насмерть сбил кеб в тридцать втором году.
— Значит, незначительная персона?
— В общем, да. А что?
— Да так. Просто есть у меня одна забавная теория. Как бы то ни было, все уже состоялось, иначе бы не возникало необходимости в людях вроде меня. Но дела пошли вкривь и вкось. При нормальном положении вещей время снует взад-вперед от самого начала до самого конца, переплетая нити истории, будто челнок на ткацком станке. Если на его пути возникает препятствие, время способно чуть отклониться без особых последствий. Но если препятствие достаточно велико — а Ган фигура не мелкая, уж поверь мне, — история может уйти в сторону. И тут мы не станем сидеть сложа руки. Меня перевели в подразделение по отмене армагеддона, поскольку в вашу сторону движется апокалиптическое бедствие третьей степени с угрозой полного уничтожения жизни на планете.
Повисла пауза.
— Мама знает, насколько коротко ты подстриглась?
— Это случится?
— Что, стрижка?
— Нет, конец света.
— Вовсе нет. Индекс вероятности у этого армагеддона всего двадцать один процент, то есть «навряд ли».
— Значит, не как у той истории с глазурью «Мечта», — заметила я.
— А что это за история?
— Да так, ничего особенного.
— Ладно. Ну, поскольку я как бы на испытательном сроке, для начала мне поручили несколько мелких дел.
— Я по-прежнему не понимаю.
— Да все просто, — начал папа. — Через два дня после Суперкольца президент Формби умрет естественной смертью. На следующий день Хоули Ган провозгласит себя диктатором Англии. Еще через две недели, осуществив традиционный запрет на прессу и скорую расправу с бывшими союзниками, Ган объявит войну Уэльсу. Через два дня после затяжного танкового сражения в уэльских болотах Объединенные Кланы Шотландии проведут атаку близ Берика-на-Твиде. В приступе злобы Ган подвергнет Глазго ковровой бомбардировке, и тогда на стороне Шотландии выступит Шведская империя. Россия, после того как ее база на Фетларе подвергнется разграблению, примет сторону Гана, и война перекинется на континент. Вскоре она перерастет в апокалиптическое столкновение между американской и африканской сверхдержавами. Менее чем через три месяца вся земля превратится в дымящийся радиоактивный пепел. Конечно, — добавил папа, — это самый худший сценарий. Вероятно, до такого не дойдет, а если мы с тобой как следует поработаем, то и вовсе ничего не случится.
— А нельзя просто убить Гана?
— Это все не так легко. Время — связующее вещество пространства, Душистый Горошек, а нам надо его разъединить. Историческая линия на удивление крепко держится за деспотов. Как ты думаешь, почему диктаторы вроде Пол Пота, Бокассы и Иди Амина жили так долго, а Моцарт, Джим Хенсон и мать Тереза умерли сравнительно молодыми?
— Вряд ли мать Терезу можно назвать молодой.
— А как же! Она должна была прожить сто двадцать восемь лет!
Воцарилось молчание.
— Ладно, пап. У нас есть план?
— Да. План чрезвычайно сложный и невероятно простой. Чтобы не дать Гану захватить власть, надо нанести серьезный урон его спонсору, корпорации «Голиаф». Без них он ничто. А для этого придется обеспечить… победу Суиндона в Суперкольце.
— И каким же образом?
— Тут дело в причинности. Маленькие события имеют огромные последствия. Сама увидишь.
— Нет, как я заставлю Суиндон выиграть? Кроме Хлоппока, Буженэна и, с некоторой натяжкой, Жвала, игроки, мягко говоря, полный отстой. Особенно если сравнивать их с противником по Суперкольцу, «Редингскими громилами».
— Уверен, ты что-нибудь придумаешь. Но присматривай за Хлоппоком: его постараются убрать первым. Тебе придется справляться своими силами, Душистый Горошек. У меня слишком много других забот. Похоже, Нельсона в самом начале Трафальгарского сражения убивают вовсе не французские ревизионисты. Я тут перемолвился словечком с одним знакомым из Хроножандармерии, так они вообще не представляют, чтобы ревизионисты пошли на такое. Модели развития временного потока, где Наполеон фигурирует в качестве императора всей Европы, французов совершенно не радуют. С учетом долгосрочной перспективы история, как она есть, устраивает их куда больше.
— Но кто тогда убивает Нельсона?
— Да сам Нельсон! Не спрашивай почему. Кстати, зачем я тебе понадобился?
Формулировку пришлось тщательно обдумать.
— На самом деле просто так. Мы виделись с тобой три часа назад, и ты сказал, что мы уже разговаривали. Вот я и заявилась сюда, чтобы разыскать тебя и спросить, кто пытался убрать меня нынче утром. Ты не смог бы ответить на этот вопрос, если бы мы не встретились поутру, а встретились мы только потому, что я сейчас говорю тебе, что меня могут убить…
Папа рассмеялся.
— Горошек мой Душистый, у меня в голове словно лотерейный барабан. Порой вообще непонятно, теперь я или тогда. Но этого убийцу я проверю, просто на всякий случай.
— Да, — ответила я, окончательно сбитая с толку. — Думаю, проверить стоит.

Глава 9
Общество анонимных утратотерпцев

«ГОЛИАФ» ПОДДЕРЖИВАЕТ ГАНА И ПАРТИЮ ВИГОВ
Вчера на приеме в честь вождя Англии корпорация «Голиаф» возобновила кампанию по поддержанию канцлера Гана. На пышном обеде, где присутствовали более пятисот крупных бизнесменов и главы государственных департаментов, «Голиаф» объявил о своем намерении и впредь продолжать оказывать канцлеру всяческое содействие. В ответ мистер Ган поблагодарил корпорацию за поддержку и сообщил о комплексе мероприятий, призванных помочь «Голиафу» в трудных, но горячо приветствуемых преобразованиях, нацеленных на переход компании к статусу объекта поклонения. Также канцлер намерен финансировать несколько текущих программ по разработке вооружения, детали которых не разглашаются.
«ЖАБ», 13 июля 1988 г.

Приехав домой, мы с Гамлетом обнаружили у дверей телевизионщиков с канала «Суиндон-5».
— Мисс Нонетот, — затараторил репортер, — расскажите нам, пожалуйста, где вы провели последние два года?
— Без комментариев.
— Можете задавать вопросы мне, — встрял Гамлет, сообразивший, что здесь он вроде как знаменитость.
— А вы кто? — озадаченно спросил репортер.
Я уставилась на принца, и тот помрачнел.
— Я… я… ее кузен Эдди.
— Прекрасно. Кузен Эдди, вы можете рассказать, где мисс Нонетот провела последние два года?
— Без комментариев.
И мы направились по садовой дорожке к парадной двери.

— Где вас носило? — набросилась на нас мама, как только мы вошли.
— Извини, мам, я опоздала. Как малыш?
— Утомительно. Говорит, что тетя Мел горилла и что она умеет чистить бананы ногой, качаясь на люстре.
— Говорит?!
Пятница вечным международным детским жестом потребовал, чтобы его взяли на ручки, и, будучи подхвачен, обслюнявил меня и неразборчиво зачирикал.
— На самом деле он такого не говорил, — согласилась мама, — но он нарисовал мне тетю Мел весьма убедительно.
— Тетя Мел горилла? — засмеялась я, разглядывая картинку, на которой была красноречиво изображена… горилла. — Ну и воображение у него!
— Да уж. Я застукала его на серванте — он собирался покачаться на занавесках. Когда я сказала ему, что так делать нельзя, он показал мне портрет тети Мел, из чего я сделала вывод, что она ему это позволяла.
— Да неужто… в смысле, неужто он выдумал такое?
Вошла Пиквик. Вид она имела весьма раздраженный, а на голове у нее красовалась шляпа, сложенная из картона и склеенная скотчем.
— Пивкик очень терпеливый товарищ по играм, — сказала мама, которая не слишком разбиралась в настроениях дронтов.
— Героя явно пора отдавать в ясли. Ты меняла ему подгузники?
— Трижды. Они протекают моментально.
Я понюхала ближайшую детскую штанину.
— Ага. Насквозь.
— Ладно, мне пора на курсы по кузовным работам, — заявила мама, надевая шляпку, беря сумочку и снимая с крючка сварочные очки. — Лучше подыщи кого-нибудь более профессионального в смысле присмотра за ребенком, дорогая моя. Я могу в свободное время посидеть пару часов, но не целый день. А уж подгузников с меня точно хватит.
— Как думаешь, леди Гамильтон согласится присмотреть за ним?
— Не исключено, — отозвалась моя родительница тоном, подразумевавшим нечто совершенно обратное. — Спроси у нее сама.
Она открыла дверь, и на нее сердито запликал Алан. Посаженный на привязь, он методично обрывал цветы в палисаднике. С невероятной скоростью она схватила дронта за шею и, невзирая на возмущенное пликанье и брыкание, бесцеремонно сунула его в сарай и заперла дверь.
— Мерзкая птица! — сказала мама, целуя нас с Пятницей. — Я не забыла кошелек?
— Он у тебя в сумочке.
— А шляпа у меня на голове?
— Да.
Мама улыбнулась, предупредила, что Бисмарка беспокоить не велено, напомнила мне ничего не покупать у разносчиков, разве что сделка покажется по-настоящему выгодной, и удалилась.
Я сменила Пятнице подгузник и отпустила малыша развлекаться самостоятельно. Затем сделала нам с Гамлетом чаю. Принц включил телевизор и уткнулся в шекспировский канал по «КРОТ-ТВ». Я сидела на диване и смотрела в окно на сад. В мой последний приезд все посадки повытоптал мамонт, и теперь мама, по моим наблюдениям, предпочитала те растения, которые не слишком по вкусу хоботным, — весьма разумно, учитывая неизменность путей миграции. Пока я смотрела, мимо проковыляла вразвалочку Пиквик, видимо недоумевая, куда запропастился Алан. В смысле дневной выработки сделано было очень мало. Я так и осталась литтективом, двадцать тысяч фунтов долга по-прежнему висели на мне, и Лондэна я до сих пор не вернула.

Мама воротилась домой около восьми, а первые ее приятели из Общества анонимных утратотерпцев стали появляться около девяти. Их было всего десять, и они начинали болтать о «своих потерях», не успев переступить порог. Мы с Эммой Гамильтон оказались не единственными, чьи мужья испытывали определенные сложности с воплощением. Но в то время как мои воспоминания о Лондэне и воспоминания Эммы о Горацио были яркими, другим повезло гораздо меньше. У некоторых осталось только смутное ощущение, что кто-то должен быть рядом, но его нет. Честно говоря, мне они не понравились, но я обещала маме поприсутствовать и вдобавок жила в ее доме, так что деваться было некуда.
— Спасибо вам, леди и джентльмены! — воскликнула мама, хлопнув в ладоши. — И если вы займете свои места, то мы сможем начать нашу встречу.
Все уселись, взяли в руки по чашке чая и по куску кекса и замерли в ожидании.
— В первую очередь я хотела бы поприветствовать новых членов нашего общества. Как вам известно, моя дочь провела два года вдали отсюда и, чтобы закрыть вопрос раз и навсегда, не в тюрьме!
— Спасибо, мама, — еле слышно пробормотала я под сдержанный смех всех присутствующих, моментально пришедших к выводу, что именно там-то я и обреталась.
— Она любезно согласилась присоединиться к нашему обществу и сейчас скажет нам несколько слов. Давай, Четверг.
Я глубоко вздохнула, поднялась и быстро сказала:
— Всем привет. Меня зовут Четверг Нонетот, и мой муж не существует.
В ответ раздались аплодисменты, и кто-то сказал:
— Продолжайте, Четверг!
Но мне ничего больше не приходило в голову, да и говорить не хотелось, так что я просто села. Воцарилось молчание, все смотрели на меня, вежливо ожидая продолжения.
— Это все. Конец.
— Я бы выпила за это! — сказала Эмма, безнадежно пожирая глазами запертый бар.
— Вы очень отважны, — подала голос миссис Битти, сидевшая рядом с нами. Она ласково погладила меня по руке. — Как его звали?
— Лондэн. Лондэн Парк-Лейн. Он был убит Хроностражей в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Завтра я отправляюсь в голиафовский Покаянариум и попробую добиться отмены его устранения.
Послышался шепот.
— В чем дело?
— Понимаете, — произнес высокий и болезненно худой человек, до тех пор сидевший молча, — для достижения успеха в нашей группе вам нужно принять тот факт, что все дело в нарушении памяти. Никакого Лондэна нет. Вы просто думаете, что он есть.
— Тут несколько суховато, вы не находите? — громко прошептала Эмма, по-прежнему не сводя взгляда с бара.

— Когда-то и я пережила то же самое, — заворковала миссис Битти, перестав похлопывать меня по руке и снова взявшись за спицы. — Мы с Эдгаром прекрасно жили, но однажды утром я проснулась совсем в другом доме, и рядом со мной лежал Джеральд. Он не поверил моим объяснениям, и я десять лет сидела на лекарствах, пока не попала в эту группу. И только теперь, в вашем прекрасном обществе, я прихожу к пониманию, что это было всего лишь умственное расстройство.
Я ужаснулась.
— Мама!
— Мы должны взглянуть в лицо фактам, дорогая.
— Но ведь папа навещает тебя!
— Ну, я в это верю, пока он здесь, — изрекла мама, напряженно шевеля извилинами, — но когда он уходит, остается одно воспоминание. Никаких реальных доказательств его существования нет.
— А как же я? А Джоффи? Антон, наконец? Мы-то как родились без папы?
Она пожала плечами, констатируя неразрешимость данного парадокса.
— Может, в конце концов, вы плоды моей юношеской неосмотрительности, воспоминания о которой я изгнала из памяти?
— А Эмма? А герр Бисмарк? Как ты объяснишь их пребывание здесь?
— Ну, — крепко задумавшись, сказала мама, — я уверена, что имеется рациональное объяснение всему этому… какое-нибудь…
— Так вот чему тебя учат в твоей группе? — гневно воскликнула я. — Забывать о тех, кого любишь?
Я окинула взглядом собравшихся, которые, похоже, отступили перед лицом безнадежного парадокса, заполнявшего каждую минуту их жизни. Я уже открыла рот, дабы красноречиво описать, откуда я узнала, что Лондэн некогда был женат на мне… и вдруг поняла, что трачу время впустую. Ведь я не могла предъявить им ничего, ровным счетом ничего, кроме собственной памяти. Я вздохнула. Честно говоря, все это действительно присутствовало только в моих воспоминаниях. Ничего не было. Я просто помнила о том, как все могло бы быть. Высокий худой мужчина, тот самый реалист, начал убеждать всех, что они являются жертвами не временного сдвига, а галлюцинации.
— Вы хотите доказательств…
Меня прервал возбужденный стук в дверь. Кто бы то ни был, времени они попусту не тратили, а просто вошли прямо в дом и протопали в гостиную.
Женщина средних лет в платье в цветочек держала за руку смущенного и совершенно растерянного мужчину.
— Привет, ребята! — радостно воскликнула она. — Это Ральф! Я вернула его!
— А! — воскликнула Эмма. — Это надо отметить!
Никто не слушал ее.
— Извините, — сказала мама, — а вы дом не перепутали? Или группу взаимопомощи?
— Нет-нет! — убежденно сказала женщина. — Я Джули! Джули Хватт! Я ходила в эту группу каждую неделю последние три года!
Воцарилось молчание. Слышалось только быстрое пощелкивание спиц миссис Битти.
— Я вас никогда не видел, — заявил высокий тощий мужчина. Он обвел взглядом группу. — Кто-нибудь узнает эту особу?
Все безразлично помотали головами.
— По-вашему, это очень смешно? — сердито обратился к женщине тощий. — У нас группа взаимопомощи для людей с серьезными расстройствами памяти, и мне не кажется ни забавным, ни конструктивным, когда какие-то шутники издеваются над нами! Будьте любезны, покиньте нас!
Женщина замерла, прикусила губу, но тут заговорил ее муж:
— Пойдем, дорогая. Идем домой.
— Но подождите!.. — сказала она. — Теперь, когда он вернулся, все стало как раньше, а значит, мне не пришлось ходить в эту группу, так что меня тут и правда не было, но… я же помню…
Голос ее дрогнул, она разрыдалась. Муж обнял ее и повел прочь, бормоча на ходу извинения.
Как только они ушли, тощий с негодованием сел.
— Удручающая картина! — проворчал он.
— Всем эта старая шутка кажется забавной, — добавила миссис Битти. — Это уже второй случай за месяц.
— У меня аж во рту пересохло, — подхватила Эмма. — А у вас?
— Может, им создать собственную группу? — предложила я. — Назвали бы ее «Дважды анонимные утратотерпцы».
Предложение никому не показалось смешным, и я спрятала улыбку. Возможно, у нас с Лондэном все же есть шанс.
После этого я не слишком активно участвовала в обсуждении, да и разговор быстро перешел от устранений к более земным материям вроде последних ТВ-шоу, невероятно размножившихся за время моего отсутствия. Первую строку в рейтинге занимала викторина «Знаменитость, назови этот фрукт!», которую вел Фрэнки Сервелад. Ноздря в ноздрю с ней шли «Сам себе тостер» и «Подстава» — самые забавные программы розыгрышей. Эмма уже отбросила все ухищрения и пыталась вскрыть замок бара отверткой, когда Пятница испустил один из тех ультразвуковых воплей, которые слышат только родители (вот так и начинаешь понимать, как овцы различают своих ягнят), и я радостно воспользовалась этим предлогом, чтобы удалиться. Он стоял в своей кроватке и тряс решетку. Я взяла его к себе и читала ему до тех пор, пока мы оба не уснули.

Глава 10
Миссис Ухти-Тухти

ЦЕРЕМОНИЯ СОЖЖЕНИЯ КНИГ КЬЕРКЕГОРА — ДОКАЗАТЕЛЬСТВО НЕПОПУЛЯРНОСТИ ДАТСКОГО ФИЛОСОФА
Канцлер Хоули Ган прошлым вечером официально открыл первую церемонию сожжения датских книг, предав огню восемь экземпляров «Страха и трепета». Это число несравнимо с обещанными «тридцатью или сорока тоннами». Когда канцлера попросили прокомментировать недостаток энтузиазма среди населения по поводу сожжения книг датского философа, Ган объяснил это тем, что «Кьеркегор явно куда менее популярен, чем мы считали, и это правильно. Следующим будет Ханс Кристиан Андерсен!» Сам Кьеркегор не мог дать нам никакого комментария, поскольку неосмотрительно позволил себе скончаться задолго до наших дней.
«ЖАБ», 14 июля 1988 г.

В два часа ночи мне приснилось, что меня оседлал слон и пилит цепной пилой. Пришлось проснуться. Я была полностью одета, и на груди у меня сладко похрапывал Пятница. Переложив отпрыска в кроватку, я отвернула ночник к стене, чтобы приглушить свет. Моя мама, по одной ей ведомым причинам, сохранила мою спальню в том состоянии, в каком я ее оставила, покидая отчий кров. Теперь комната вызывала ностальгическое умиление и в то же время некоторую неловкость при виде того, что занимало ее обитательницу в юношеские годы. Похоже, в списке ее интересов фигурировали парни, музыка, Джейн Остин и обеспечение правопорядка, хотя за последовательность приоритетов не ручаюсь.
Я сбросила одежду, натянула длинную футболку и засмотрелась на спящего Пятницу, сладко причмокивающего во сне.
— Тсс! — раздалось совсем рядом.
Я обернулась. В полумраке топталась очень большая ежиха в переднике и чепце. Она кинула опасливый взгляд на дверь, затем, рассеянно улыбнувшись, подкралась к окну и выглянула наружу.
— Ух ты! — восхищенно прошептала она. — Уличные фонари оранжевые! Никогда бы не подумала!
— Миссис Ухти-Тухти, я же всего два дня как уехала!
— Извините за беспокойство, — зачастила она, быстро приседая и машинально складывая рубашку, небрежно брошенную мной на спинку стула, — но тут образовалась пара дел, и я подумала, наверное, вам следует о них рассказать. Вы же сами велели мне спрашивать, если что.
— Ладно, только не здесь. Пятницу разбудим.
Мы тихонько спустились на кухню. Прежде чем зажечь свет, я задернула шторы. Шестифутовая ежиха в шали и чепце могла удивить некоторых соседей — в Суиндоне чепцов уже давно никто не носил.
Я усадила миссис Ухти-Тухти за стол. Хотя она, император Зарк и Брэдшоу остались руководить беллетрицией в мое отсутствие, ни один из них не обладал лидерскими качествами, необходимыми для данной работы. А пока Совет жанров отказывается рассматривать мое отсутствие иначе как «отпуск по семейным обстоятельствам», нового Глашатая на мое место не изберут.
— Что стряслось? — спросила я.
— О, мисс Нонетот! — всхлипнула она, и иголки у нее на спинке встали дыбом от смущения. — Пожалуйста, возвращайтесь!
— У меня здесь куча дел, — напомнила я. — Вы же все в курсе!
— Я понимаю, — вздохнула она. — Но император Зарк взбеленился, когда я попросила его повременить с завоеванием Вселенной и уделить больше времени беллетриции, Красная Королева не желает заниматься ничем из написанного после тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, а Вернхэм Дин занят в последнем романе Дафны Фаркитт. Командор Брэдшоу с головой ушел в свои дела, и в итоге мне приходится отдуваться за всех… А нынче утром кто-то поставил мне на стол миску молока с хлебом!
— Наверное, просто пошутили.
— Мне было не смешно, — возмущенно ответила миссис Ухти-Тухти.
— А кстати, — сказала я, пораженная внезапной мыслью, — вам не удалось разузнать, из какой книги сбежал Хоули Ган?
— Боюсь, что нет. В настоящее время Кот прочесывает все неопубликованные романы в Кладезе Погибших Сюжетов, но это займет некоторое время. Сами знаете, какой хаос там царит.
— Еще бы не знать, — вздохнула я, со смешанным чувством теплоты и облегчения подумав о моем покинутом жилье в неопубликованной книге.
Кладезь — место, где собирают книги, где сюжетные конструкторы создают истории, которые авторы полагают плодом своего воображения. Там нередко можно с изрядной скидкой купить завершение главы, а глаголы вообще идут на вес. Странное местечко, честно говоря.
— Ладно, — сказала я наконец. — Лучше расскажите мне, что там сейчас творится.
— Ну, например, — сказала миссис Ухти-Тухти, пересчитывая иголочки на запястье, — нынче утром по Книгомирью прокатился слух о возможных изменениях в законе об авторском праве.
— Не знаю, откуда пошли эти слухи, — устало произнесла я. — Что-нибудь подтвердилось?
— Да ничего.
Данная проблема служила у обитателей Книгомирья постоянным предметом разговоров. Перспектива превращения в Общественное достояние всегда пугала книжных персонажей, и даже при помощи групп поддержки и курсов переобучения, созданных специально для смягчения удара, «нарративный климакс» требовал времени для привыкания. Сложность заключалась в том, что закон об авторском праве в разных странах не одинаков, и порой на одном рынке персонажи являются Общественным достоянием, а на другом — нет. К тому же всегда сохраняется вероятность изменения закона, и персонажи, привыкшие к статусу Общественного достояния, рискуют снова оказаться под охраной авторского права и наоборот. Волнения в Книгомирье по этому поводу всегда близки к точке кипения: довольно одной искры, чтобы вспыхнул бунт.
— Значит, все в порядке?
— Вполне.
— Хорошо. Дальше?
— «Старбакс» хочет открыть еще одну кофейню в романах серии «Братья Харди».
— Еще одну? — с некоторым удивлением переспросила я. — Их ведь там и так уже шестнадцать. Сколько кофе, по их мнению, способен выпить человек? Скажите им, пусть открывают еще одну в «Миссис Даллоуэй» и две в «Веке разума». И хватит с них. Что еще?
— Портному из Глостера нужно три ярда тесьмы из вишневого шелка, чтобы дошить камзол мэру, но он простудился и не может выйти из дому.
— А мы ему что, служба доставки? Пусть пошлет своего кота, Симпкина.
— Ладно.
Повисла пауза.
— Но вы ведь проделали весь этот путь не затем, чтобы пересказать очередные страшилки про Гана, пожаловаться на панику по поводу авторских прав и нехватку вишневого шелка.
Миссис Ухти-Тухти подняла глаза и вздохнула.
— С «Гамлетом» неладно.
— Знаю. Но сейчас он помогает моей маме. Через несколько дней пришлю его назад.
— Тут все так запуталось. — Ежиха нервно фыркнула. — Мне кажется, будет лучше, если вы задержите его здесь подольше.
— Что стряслось? — с подозрением спросила я.
— Я не виновата! — Она расплакалась и полезла в карман за платочком. — Я думала, запрос Отдела внутренней регулировки сюжета касался исправления природных аномалий! Все эти смерти в саду, затем зима, потом сразу цветы…
— Что стряслось? — повторила я.
На миссис Ухти-Тухти больно было смотреть.
— Понимаете, в «Гамлете» и так все ворчали, когда у Розенкранца и Гильденстерна появилась собственная пьеса…
— Ну?
— Как только вы уехали, Офелия в отсутствие Гамлета предприняла coup d'etat. Она выписала из Лэмовского Шекспира Гамлета Б-6 и уговорила его переиграть некоторые ключевые сцены в ее пользу.
— И?
— «Гамлета» переименовали в «Трагедию о прекрасной Офелии, доведенной до безумия жестоким Гамлетом, принцем датским».
— Вечно она что-то мутит. Ну я ей устрою! Велите ей вернуться к прежнему сюжету, а не то охнуть не успеет, как пойдет по обвинению во вторжении в повествование второго класса!
— Мы пытались, но тут из Парижа вернулся Лаэрт и поддержал мятеж. Вместе они внесли еще больше изменений и назвали пьесу «Трагедией о благородном Лаэрте, который мстит за свою сестру, прекрасную Офелию, доведенную до безумия жестоким и кровожадным Гамлетом, принцем датским».
Я запустила пятерню в остатки своей шевелюры.
— Тогда… арестуйте обоих.
— Поздно. Их папаша Полоний впал в настроение «была не была» и присоединился к бунту. Он тоже добавил свои поправки, и семейка перекрестила всю историю в «Трагедию о мудром и вовсе не занудном Полонии, отце благородного Лаэрта, который мстит за свою сестру, прекрасную Офелию, доведенную до безумия жестоким, кровожадным и отвратительно непочтительным Гамлетом, принцем датским».
— И как оно?
— С Полонием-то? Очень… многословно. Конечно, можно их всех списать, — продолжала миссис Ухти-Тухти, — но замена стольких ведущих персонажей одним махом приведет к необратимым повреждениям текста! Меньше всего нам нужно, чтобы Гамлет сейчас вернулся и сунул палку в это… ну, вы сами знаете, как он выходит из себя, стоит кому-нибудь только помыслить о малейшем изменении в тексте.
— Значит, так, — сказала я. — Все это случилось в издании тысяча шестьсот двадцать третьего года форматом в пол-листа?
Миссис Ухти-Тухти кивнула.
— Отлично. Запихните «Гамлета», или как он там сейчас называется, в неиспользуемый фабулятор и пустите в ход современное пингвиновское издание, поскольку По Эту Сторону читают именно его. Тем самым мы получим передышку и не позволим полонизированной версии увидеть свет. Выход не лучший, но другого нет. Надеюсь, Горацио все-таки на стороне Гамлета?
— Определенно.
— Тогда зачислите его в беллетрицию, и пусть он постарается убедить семейство Полония явиться на заседание арбитражной комиссии. Держите меня в курсе. А я попытаюсь задержать Гамлета здесь и отвлечь его чем-нибудь.
Она сделала пометку у себя в блокноте.
— Это все?
— Ну, если только вам ничего не нужно постирать…
— Мама в жизни этого не допустит. А теперь прошу вас, миссис Ухти-Тухти, пожалуйста, дайте мне спокойно разобраться с Ганом и вернуть мужа!
— Вы правы, — вздохнула она, помолчав. — Мы все уладим своими силами.
— Хорошо.
— Верно.
— Тогда доброй ночи?
— Да, — кивнула ежиха. — Доброй ночи.
Она стояла на кухонном линолеуме, теребя лапки и глядя в потолок.
— Ухти, в чем дело?
— Это все мистер Ухти-Тухти! — воскликнула она. — Он вчера вернулся домой очень поздно, совершенно не в себе, и от него пахло автомобильным выхлопом! Я так беспокоюсь!
Было уже около трех, когда я наконец осталась наедине со своими мыслями, спящим сыном и мокрым от ежиных слез платком в кармане.

Глава 11
Величие святого Звлкикса

КОРПОРАЦИЯ «ГОЛИАФ» ПРИСТУПАЕТ К ОСУЩЕСТВЛЕНИЮ ПРОГРАММЫ «БОРЬБА С РАССЕЯННОСТЬЮ»
Вчера достигли пика обвинения в том, что стремление корпорации увеличить производительность труда приведет к потере гражданских свобод. «Голиаф» с негодованием отвергает подобные инсинуации, заявляя: «Мы считаем, что замуровывание около миллиона окон на 10 000 наших фабрик является исключительно положительным достижением. Устраняя окна, мы помогаем рабочим, которые могут страдать дефицитом интереса к работе, перейти на более высокий уровень самореализации и достичь лучшей производительности. Мы также считаем, что это сэкономит несколько тысяч галлонов „Окноли“ и сохранит жизнь примерно шестистам мойщикам окон ежегодно». На обвинения в том, что корпорация «всего лишь банда головорезов», «Голиаф» ответил трехсотстраничным иском за клевету, врученным лично каждому из обвинителей здоровенным татуированным мужиком.
«Воскресный ЖАБ», 3 июля 1988 г.

С момента скромного основания в тысяча двести восемьдесят девятом году и до огненной кончины в тысяча пятьсот тридцать шестом Большой Суиндонский собор своей возвышенной красотой не уступал Кентерберийскому собору в Йорке, но сейчас уже не то. С тех пор здание перестраивали раза четыре, и нынче на его месте возвышается храм совсем иного свойства — универмаг «Теско». Там, где когда-то в молитвенном молчании бродили под сводами галерей монахи, сегодня можно купить видеокурс фитнеса с Лолой Вавум. Там, где когда-то изысканные витражи восточной стены растапливали самые холодные сердца, нынче красуются в витринах холодильников пять типов копченых колбас.
Я заняла свое место и усадила Пятницу на колени. Пока я осматривалась, он вертелся у меня на руках. Парковку заполонили нетерпеливые зрители. Некоторые, как и я, сидели на специально возведенном многоярусном помосте, остальные стояли за ограждением на асфальте. Но все, сидящие или стоящие, смотрели на маленькое отгороженное пространство, зажатое между троллейбусным кольцом и банкоматами. На этом пятачке находилась полуразрушенная арка — все, что сохранилось от некогда огромного суиндонского монастыря.
— Как вы? — спросил Джоффи, который, будучи священником ВСБ и других более мелких конфессий, являлся также главой Братства поклонников святого Звлкикса.
— Отлично. А это Лидия Сандалик?
Я показала на расфуфыренную репортершу, в данный момент готовившуюся к выходу в эфир.
— Она собирается взять у меня интервью. Как я выгляжу?
— Очень… духовно.
— Отлично. Извини.
Джоффи поправил воротник-стоечку и двинулся к Лидии. Та стояла рядом со своим продюсером, маленьким и на редкость противным человечком, который мыслил настолько банально, что до сих пор считал черный костюм верхом крутизны для телевизионщика.
— И когда папаша Звлкикс намерен появиться? — спросил он у Джоффи.
— Минут через пять.
— Хорошо. Лидс, давай-ка в эфир.
Лидия собралась, еще раз мельком просмотрела свои записи, выждала, пока оператор даст отсчет, изобразила приветливую улыбку и начала:
— Добрый день, леди и джентльмены. Я Лидия Сандалик, «ЖАБ-ньюс», веду прямой репортаж из Суиндона. Через пять минут святой Звлкикс, таинственный и нередко противоречивый святой тринадцатого столетия, должен воскреснуть прямо здесь, на местном телевидении, в прямом эфире.
Она повернулась, чтобы показать на древние камни. Прежде тысячи покупателей и не думали на них смотреть, но теперь древние плиты оказались в центре внимания.
— На этом самом месте некогда высился Большой Суиндонский собор, основанный святым Звлкиксом в тринадцатом веке. Там, где сейчас помещается прилавок со свежей рыбой, святой Звлкикс написал свою «Книгу Откровений», в которой содержатся семь пророчеств, пять из которых уже исполнились. Дабы мы не погрязли в трясине взаимоисключающих догадок, со мной рядом стоит пренепреподобный Джоффи Нонетот, глава Суиндонской церкви Всемирного Стандартного Божества, представитель Братства поклонников святого Звлкикса и в какой-то степени эксперт по звлкиксианству. Привет, Джоффи, добро пожаловать в нашу передачу.
— Спасибо, Лидия, — сказал Джоффи. — Мы, служители ВСБ, большие ваши фанаты.
— Благодарю. Итак, расскажите нам, что именно представляют собой Откровения?
— Ну, детали, понятное дело, весьма расплывчаты, — начал братец, — однако прежде, чем сгинуть в «очистительном огне» тысяча двести девяносто второго года, святой Звлкикс записал в маленькую книжечку несколько предсказаний. Неполная копия Откровений хранится в Суиндонской городской библиотеке, но в отличие от большинства других пророков, склонных к невнятным и пространным обобщениям, оставляющим широкое поле для толкований, предсказания святого Звлкикса поразительно точны.
— Может, приведете пример?
— С удовольствием! Часть Первого Откровения святого Звлкикса гласит: «Добрый сын мясника из града Ипсвича возвысится до лорд-канцлера. Имя его будет Томас Уолси, и будет он возведен в должность за день до Рождества, и получит только один подарок, но не два, как следовало бы по праву…»
— Прямо-таки пугающая точность! — ахнула Лидия.
— Именно! По сохранившимся письмам кардинала Уолси можно однозначно судить, насколько он был «разозлен и раздосадован» тем, что ему пришлось обойтись одним подарком. Он часто об этом говорил, и это, в частности, много лет спустя помешало ему убедить Папу позволить Генриху Восьмому развестись с Екатериной Арагонской.
— Замечательно, — согласилась Лидия. — А еще?
— Пожалуйста. Второе Откровение святого Звлкикса гласит: «…его назовут флотом века: армада более чем из сотни кораблей, воняющих паэльей, пересечет Ла-Манш. Огонь и ветер вступят в заговор, чтобы уничтожить их, и Англия останется свободной…»
— Это уже не настолько… — протянула Лидия.
— Согласен, — подхватил Джоффи. — Паэлью изобрели уже после Испанской армады. У него попадаются странные ошибки, но все равно точность предсказаний просто поражает. Откровения включают не только имена и даты, но даже один настоящий телефонный номер развлекательного заведения в Лидсе! В конце шестнадцатого столетия святой Звлкикс был отмечен редкой печатью беспрецедентного для елизаветинской эпохи успеха — мемориальной доской. К моменту исполнения очередного Откровения спустя полтора столетия у него осталась только горсточка сторонников и последователей. Но, свершившись, это самое Третье Откровение мигом вернуло святого Звлкикса на передовицы мировых газет: «В тысяча семьсот семьдесят шестом король Георг номер третий потеряет разум, самую крупную колонию и чулки. Колония достигнет высшего могущества в мире, но разум и чулки так и не вернутся к нему…»
— А Четвертое?
— «…Человек, названный по имени высокого водонепроницаемого сапога, отлупит французского коротышку в Бельгии…»
— О, речь явно о Ватерлоо. А Пятое?
— «…Злобные, но опрятно одетые агрессоры, называемые нацистами, страх пред которыми разделит нацию, будут изгнаны с сих островов», как бы странно это ни звучало, колонией, упомянутой в предсказании номер три. А Деннис Комптон заработает три тысячи восемьсот шестнадцать очков за один сезон, играя за Мидлсекс…
— С ума сойти, — прошептала Лидия. — Но откуда монах тринадцатого века мог знать, что Комптон играл за Мидлсекс?
— Он был — и снова станет — величайшим из провидцев, — ответствовал Джоффи.
— Как известно, в Шестом Откровении говорится о его собственном втором пришествии, но спортивных фанатов Суиндона ошеломит его Седьмое Откровение.
— Именно. Согласно незавершенному «Кодексу Звлкикса» прозвучит оно так: «И будет победа своя на поле Суиндонском в год тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, и вследствие…» Там еще много, но окончание утрачено. Однако мы можем спросить у него самого, когда он снова появится.
— С ума сойти, пренепреподобный Нонетот! Еще один вопросик. Где он?
Я посмотрела на часы. Пятница стоял у меня на коленях и со свойственной двухлеткам бесцеремонностью таращился на парочку, сидящую позади нас. Святой Звлкикс запаздывал уже на три минуты, и Джоффи нервно прикусил губу. Они очень много вложили в предсказания Великого Человека, и его неявка станет не просто провалом, а еще и сильно ударит по карману. Джоффи потратил изрядную долю маминых сбережений на изучение староанглийского  в местном образовательном центре для взрослых.
— Скажите, пренепреподобный Нонетот, — продолжала Лидия, старательно затягивая интервью, — насколько я знаю, Совет по продаже тостов заключил со святым Звлкиксом договор о финансовой поддержке?
— Да, — ответил Джоффи. — Братство поклонников святого Звлкикса подписало от его имени очень выгодную сделку с Тостами, которые хотят получить эксклюзивное право на использование его образа и высказываний, если, конечно, явление состоится.
— Тем не менее, как я понимаю, корпорация «Голиаф» тоже, по слухам, заинтересована?
— Не совсем так. «Голиаф», мягко говоря, не обрадовался, поскольку их отделение по производству спортивной одежды выделило четверть миллиона на эксклюзивную финансовую поддержку святой Бернадетты Линкольнской. Но после своего возвращения шесть месяцев назад она замуровалась в комнате и только молча молится, погрузившись в воспоминания о прошлом, а это не особенно способствует популярности кроссовок. С другой стороны, Совет по продаже тостов таких требований не выставляет: они просто будут рады всему, что святой Звлкикс соблаговолит для них сделать.
Лидия снова повернулась к камере.
— Потрясающе. Для телезрителей, только что присоединившихся к нам, повторяю: мы ведем прямой репортаж со второго пришествия святого тринадцатого века, Томаса Звлкикса.
Я снова взглянула на часы. Звлкикс опаздывал уже на пять минут. Лидия продолжала тянуть время, взяв интервью еще у нескольких гостей. Толпа начала терять терпение, вместо выжидательного молчания теперь слышались шепотки. Журналистка только что допросила гуру-стилиста о возможном покрое одеяния святого Звлкикса, когда ее вдруг прервал вопль. Что-то происходило прямо у входа в «Теско» между почтовым ящиком и детским аттракционом с летающим слоником. Джоффи перепрыгнул через ограждение загона для прессы и помчался туда, где из трещины, открывшейся на месте парковки, поднимался столб дыма.
Небеса потемнели, птицы умолкли, покупатели, вышедшие из вращающихся дверей универмага, в изумлении уставились на молнию, расколовшую старинную каменную арку пополам. Неведомо откуда налетел ветер, и толпа завопила в один голос. Рекламные растяжки новой линии продуктов «Эконом», вяло колыхавшиеся на столбах, с треском сорвались с места, и вихрь пыли вперемешку с оберточной бумагой понесся через парковку. Кое-кто закашлялся.
Спустя несколько мгновений все закончилось. На земле сидел грязный мужик с жиденькой бороденкой и на редкость гнилыми зубами, одетый в подпоясанную веревкой грубую рясу. Он заморгал и с любопытством оглядел незнакомое окружение.
— Приветствую Вас,  — произнес Джоффи, первым оказавшийся рядом. — Я представляю братство поклонников святого Звлкикса и предлагаю Вам защиту и водительство. 
Монах тринадцатого века глянул темными глазами на него, затем на толпу, которая подбиралась к нему, переговариваясь и показывая на него пальцами и спрашивая, когда можно будет с ним сфотографироваться.
— Ты говоришь довольно внятно,  — медленно проговорил святой Звлкикс. — Это тысяча девятьсот восемьдесят восьмой? 
— Да, сэр. Я подписал от вашего имени соглашение о финансовой поддержке с Советом по продаже тостов. 
— Наличными? 
Джоффи кивнул.
— Слава?*&amp;?@,  — сказал Звлкикс. — Улучшился ли эль за время моего отсутствия? 
— Не особо. Но выбор стал больше. 
— Не терпится вкусить. Хубба-бубба! А что это за фря в блузке в облипку? 
— Мистер Нонетот, — вмешалась в разговор Лидия, ухитрившаяся просочиться сквозь толпу, — не поясните ли вы нам, что говорит мистер Звлкикс?
— Я… хм… приветствовал его в двадцатом веке и сказал, что мы хотели бы многое узнать у него по поводу пчеловодства и утраченного искусства варения медовухи. Он… ммм… ответил, что сейчас он устал после путешествия и желает миру мира, мостов между нациями и хороших домов для сирот, котят и щенков.
Толпа внезапно раздалась в стороны, пропуская мэра Суиндона. Святой Звлкикс с первого взгляда узнал представителя власти и приветливо улыбнулся лорду Скокки-Маусу, который стремительно подошел к нему и пожал грязную руку монаха.
— Привет, добро пожаловать в двадцатый век, старина, — сказал Скокки-Маус, вытирая руку носовым платком. — Как тебе тут?
— Добро пожаловать в наш век,  — перевел Джоффи. — Как вам здесь нравится? 
— Отпадно, цыпа,  — просто ответил святой.
— Он говорит «спасибо, очень хорошо».
— Скажите драгоценному нашему святому, что его ждет президентский номер в отеле «Финис». Зная о его отвращении к удобствам, мы взяли на себя смелость снять все ковры, занавески, убрали простыни и полотенца и заменили постельное белье мешками, набитыми щебнем.
— Что там несет этот старый хрен? 
— Да так. 
— А как насчет незаконченного Седьмого Откровения? — вклинилась Лидия. — Не мог бы святой Звлкикс высказаться по этому поводу?
Джоффи быстро перевел вопрос, и святой порылся в складках своей рясы и извлек оттуда маленькую тетрадочку в кожаном переплете. Толпа в молчании следила, как святой, лизнув грязный палец, открывает нужную страницу и читает:
— «И будет победа своя на поле суиндонском в год тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, вследствие чего — и только этого — падет великий тиран и компания под названием „Голиаф“ рухнет». 
Все взоры переметнулись к Джоффи. Тот перевел. Толпа ахнула, посыпался град вопросов.
— Мистер Звлкикс, — оживился репортер из «Крота», до тех пор едва не вывихнувший челюсть от зевоты, — вы хотите сказать, «Голиафа» не станет, если Суиндон выиграет Суперкольцо?
— Именно это он и говорит, — ответил Джоффи.
Из лагеря журналистов посыпались новые вопросы, а я тщетно пыталась осознать, чем грозит обернуться эта новая информация. Папа сказал, что победа Суиндона в Суперкольце поможет предотвратить армагеддон, и если предсказание святого Звлкикса сбудется, то субботняя победа именно к этому и приведет. Оставался только один вопрос: как? Я не улавливала ни малейшей связи между двумя упомянутыми событиями. Пока я раздумывала, каким образом финал чемпионата по крокету может повредить без пяти минут диктатору и самой мощной транснациональной корпорации на планете, в разговор вмешался лорд Скокки-Маус и взмахом руки заставил шумную толпу умолкнуть.
— Мистер Нонетот, спасибо любезнейшему святому за его слова. Мы еще успеем поразмыслить над Откровением, но сейчас я хотел бы отвезти нашего гостя на встречу с членами Суиндонской торговой палаты, которая, спешу добавить, пользуется спонсорской поддержкой «Шоколадной стружки святого Биддульфа», лучшего украшения для тортов! После этого мы сможем выпить чаю с морковным кексом. Что скажет на это святой?
Джоффи перевел каждое слово, и святой Звлкикс довольно улыбнулся.
— Поделитесь, святой отец, — спросил Скокки-Маус, направляясь к палатке за чаем и булочками, — каково оно в тринадцатом веке?
— Мэр желает знать, как жилось в тринадцатом веке, и, пожалуйста, без грубостей, солнышко. 
— Грязь, сырость, зараза и вши. 
— Он говорит, что тринадцатый век напоминает Лондон, ваша милость.
Святой Звлкикс оглянулся на старинную арку — единственное, что осталось от некогда величественного собора, — и спросил:
— А где мой собор? 
— Сгорел во время ликвидации монастырей. 
— Черт побери,  — выругался святой, подняв брови, — я же должен был это предвидеть! 

— Dius aute dolor in fugat nulla pariatur, — бормотал Пятница, тыча пальцем в спину святого Звлкикса, быстро исчезавшего в толпе доброжелателей и репортеров.
— Понятия не имею, лапуля. Но у меня такое чувство, что дело становится интересным.
— Ну что ж, — сказала Лидия в камеру, — вот мы и выслушали Откровение, которое можно истолковывать как предсказание опасности для корпорации «Голиаф» и…
Ее оператор бешено жестикулировал, показывая ей, чтобы она ни в коем разе не связывала «тирана» с Ганом в живом эфире.
— …и некоего тирана. С вами была Лидия Сандалик с прямой трансляцией чуда для «ЖАБ-ньюс». А теперь передаю слово нашему спонсору, «Голиаф фармацевтикалс», производителю «геморрелифа».

Глава 12
Кол и Синди

Кол Стокер служил в ТИПА-17, отделе по устранению вампиров и оборотней, самом малочисленном из подразделений агентства. Оперативники ТИПА-17 работали в сумеречном мире живых мертвецов, подменышей, упырей, ликантропов и прочего злобного в целом контингента. Кол получал ордена и медали чаще, чем я перечитывала «Троих в лодке», но он являлся единственным колобитчиком на всем юго-западе Англии, и никто в здравом уме и трезвой памяти не стал бы заниматься его делом за ТИПА-зарплату. Никто, кроме меня. Да и то лишь в тех случаях, когда мне отчаянно не хватало денег.
ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.
Жизнь в ТИПА-сети

В глубокой задумчивости катила я коляску с Пятницей к машине. Ставки резко выросли, и мой шанс повилять на исход Суперкольца сделался еще призрачнее. Коль скоро Ган с «Голиафом» жизненно заинтересованы в поражении «Суиндонских молотков», вероятность нашей победы падает с отметки «крайне маловероятно» до «категорически невозможно».
— Понятно, — раздался где-то рядом голос, — почему «Голиаф» перешел на вероподдерживаемую систему управления.
Я обернулась и увидела моего сталкера, Мильона де Роза, почти наступающего мне на пятки. Наверное, вопрос его крайне волновал, раз он нарушил прямой запрет. Я притормозила.
— И почему вы так думаете?
— Превратившись в религию, они перестанут быть «компанией под названием „Голиаф“», как их обозначил Звлкикс в своем Откровении, — пояснил Мильон, — и таким образом смогут ускользнуть от исполнения пророчества. Сестра Беттина, их собственная корпоративная предсказательница, вероятно, предвидела нечто подобное и предупредила их.
— Вы хотите сказать, — медленно проговорила я, — что они принимают святого Звлкикса всерьез?
— Он слишком точен, чтобы не принимать его всерьез, мисс Нонетот, какой бы глупостью это ни казалось. Теперь, когда у нас имеется полный текст Седьмого Откровения, они пойдут на все, лишь бы не допустить победы Суиндона… но игры в религию не бросят, на всякий случай.
Некоторый смысл в его словах присутствовал. Отец наверняка слышал об этом или о чем-то очень похожем. Стопроцентных совпадений не наблюдалось, но папа сказал, что вероятность армагеддона составляет двадцать два процента, значит, решение есть.
— Сегодня я намерена посетить Голиафополис, — сообщила я. — Вы на Гана ничего не раскопали?
Мильон порылся в кармане, выудил блокнотик, перевернул несколько страничек, заполненных какими-то цифрами.
— Где-то здесь, — извиняющимся тоном сказал он. — Я коллекционирую серийные номера пылесосов и как раз изучал редкий «гувер» ХВ-23Е, когда мне позвонили. А, вот. Наш приятель Ган просто конфетка для сыщика-любителя. Он возник на политической сцене пять лет назад. Человек без прошлого, без родителей — без ничего. Номер национальной страховки ему присвоили только в восемьдесят втором, и, похоже, единственным местом работы фигуранта числится его собственный издательский дом, а затем он сразу пролез в парламент.
— Немного для начала.
— Пока да, но я продолжаю копать. Наверное, вам будет интересно узнать, что его несколько раз видели с Лолой Вавум.
— Да кого с ней не видели?
— Согласен. Вы хотели узнать о мистере Дэррмо-Какере? Он возглавляет технический отдел «Голиафа».
— Вы уверены?
Мильон замер в нерешительности.
— В мире слежки слово «уверен» имеет определенную растяжимость, но — да. У нас есть «крот» в Голиафополисе. Признаться, служит он всего лишь в столовой, но просто удивительно, сколько важной информации можно подслушать, разнося песочные палочки! По его сведениям, Дэррмо-Какер задействован в некоем проекте под названием «Овинотрон». Мы не уверены, но, похоже, данная группа занимается усовершенствованием овинатора вашего дяди. Это как-то связано с «Кукушками Мидвича»?
— Очень надеюсь, что нет.
Я сделала несколько пометок в записной книжке, поблагодарила Мильона за труды и продолжила путь к машине. Голову распирало от сценариев вероятного будущего, овинаторов и Гана.

Спустя десять минут «спидстер» мчал нас на север, в сторону Криклейда. Папа говорил, что Синди три раза промахнется по мне, а потом погибнет сама, но вдруг будущее обернется иначе? В конце концов, как-то раз в альтернативном будущем меня уже застрелил ТИПА-снайпер, а я до сих пор вполне жива.
Мы не виделись с Колом два года, но я с радостью узнала, что он переехал из своей грязной берлоги в новое место в Криклейде. Нужная улица в новом квартале, построенном из котсволдского кирпича, который светится на солнце мягким охряным светом, отыскалась легко. Я медленно ехала по ней, высматривая нужный номер, а Пятница радостно тыкал пальцем в окно на интересующие его предметы.
— Ipsum, — сказал он, показывая на автомобиль. Я рассчитывала, что Кола не окажется дома и мне удастся поговорить с Синди наедине, но мне не повезло. Я припарковалась за его черно-белой ТИПА-патрульной машиной и выбралась наружу. Кол восседал в шезлонге на газоне перед домом, и сердце у меня упало. Старый товарищ был не просто женат на Синди, она успела родить ему ребенка: рядом на травке под зонтом сидела девочка примерно года от роду. Я мысленно выругалась, а Пятница спрятался за мою ногу. Может, все-таки получится уговорить Синди сотрудничать? Иные варианты не сулили ничего хорошего ей самой, а уж Колу с дочкой и подавно.
— Хо! — вскричал Кол, попросил собеседника на том конце провода обождать, поднялся и сгреб меня в объятия. — Как дела, Нонетот?
— Прекрасно, Кол. А у тебя?
Он раскинул руки, призывая оценить очарование маленького городка в сердце Англии. Двойное ПВХ-покрытие, ухоженная лужайка, подъездная аллея, кованые ворота.
— Оглянись вокруг, сестренка! Что может быть лучше?
— Ipsum, — произнес Пятница, показывая на вазон с цветами.
— Умный парнишка. Заходи, я сейчас подойду.
Я вошла в дом и обнаружила Синди. В переднике, с забранными в высокий хвост волосами она хлопотала на кухне.
— Добрый день, — произнесла я как можно беззаботней. — Вы, наверное, Синди?
Женщина спокойно встретила мой взгляд. Она ничем не походила на профессионального убийцу, уничтожившего уже шестьдесят семь человек (шестьдесят восемь, если считать Сэмюэла Принга). Но настоящие убийцы никогда и не выглядят убийцами.
— Так-так, Четверг Нонетот, — медленно проговорила она и, пощекотав Пятницу за ушком, наклонилась, чтобы достать мокрое белье из стиральной машины. — Кол очень вас уважает.
— Тогда вы знаете, зачем я приехала?
Она положила белье, подняла с пола Уэбстеровский словарь, о который я едва не споткнулась, и протянула его Пятнице. Тот тут же принялся внимательно его исследовать.
— Догадываюсь. Славный парнишка. Сколько ему?
— Два и месяц. И мне бы хотелось сказать вам спасибо за вчерашний промах.
Синди криво улыбнулась и двинулась на задний двор развешивать белье. Я последовала за ней.
— Это Ган пытается прикончить меня?
— Я уважаю конфиденциальность клиента, — тихо сказала она. — И я не могу промахиваться вечно.
— Тогда покончите с этим прямо сейчас, — сказала я. — Зачем вам вообще этим заниматься?
Она закрепила прищепками голубой детский комбинезончик.
— Тому имеются две причины. Во-первых, я не собираюсь бросать работу только из-за того, что вышла замуж и родила ребенка. Во-вторых, я всегда выполняю контракт, чего бы мне это ни стоило. Если я не справляюсь с заказом, клиент требует деньги обратно. А Доитель гонорара не возвращает.
— Да, кстати, — подхватила я, — почему Доитель-то?
Синди холодно посмотрела на меня.
— Опечатка в лицензии, а переделывать слишком дорого. Ничего смешного.
Она повесила на веревку наволочку.
— Я выполню контракт в отношении вас, мисс Нонетот, но не сегодня. У вас есть время собраться и покинуть город навсегда. Ради вашего же блага. Уезжайте куда-нибудь, где я вас не найду. И спрячьтесь получше — я хороший следопыт.
Она оглянулась на кухню. Я повесила на веревку большую футболку с логотипом ТИПА-17.
— Он, конечно, не в курсе?
— Кол прекрасный человек, — пожала плечами Синди, — но не особенно быстро соображает. Вы ему не скажете, и он не узнает. Не подхватите простыню за другой край?
Я взяла высохшую простыню, и мы сложили ее.
— Я никуда не поеду, Синди, — сказала я, — и буду защищаться всеми доступными способами.
С минуту мы молча смотрели друг на друга. Бредовая ситуация.
— Откажитесь.
— Никогда.
— Почему?
— Потому, что я профессионал и люблю свою работу… Как насчет чаю, Четверг?
Кол с дочкой на руках вышел во двор.
— Ну и как две мои любимые женщины?
— Четверг помогает мне вешать белье, Колышек, — сказала Синди. Ее железобетонный профессионализм мгновенно сменился глупым девчачьим щебетом. — Я поставлю чайник. Вам две ложки сахару, Четверг?
— Одну.
Она юркнула в дом.
— Ну что? — тихо спросил Кол. — Разве она не самая классная девчонка на свете?
Он напоминал пятнадцатилетнего мальчишку, влюбленного впервые в жизни.
— Она очаровательна. Тебе повезло, Кол.
— А это Бетти, — сказал Кол. Крохотная детская ручка утонула в его огромной лапище. — Нам годик. Ты оказалась права, когда посоветовала рассказать Синди все начистоту. Она вовсе не возражала против всего этого вампирного дерь… в смысле, моей работы. На самом деле она, по-моему, даже до некоторой степени гордится мной.
— Ты счастливчик, — повторила я, не в силах придумать, как не оставить его вдовцом, а девчушку — сиротой.
Мы вернулись в дом, где Синди хлопотала у плиты.
— Где тебя носило? — спросил Кол, сажая Бетти рядом с Пятницей. Парочка с подозрением уставилась друг на друга. — В тюрьме отсиживалась?
— Нет. В очень странном месте. В ином.
— А вам не хотелось бы туда вернуться? — невинно поинтересовалась Синди.
— Да она ведь только что приехала! — воскликнул Кол. — Нам вовсе не улыбается снова обходиться без нее!
— Ну конечно, — отозвалась Синди, ставя на стол кружку. — Садитесь. Печенье вон в той жестянке из-под галет для дронтов.
— Спасибо. Как поживает вампирский бизнес?
— Да так. Последнее время тихо. И с оборотнями то же. Прошлой ночью разбирался с парой-тройкой зомби в центре города, но работа по задержанию персонификаций высшего зла почти совсем сошла на нет. Есть сведения о нескольких кладбищенских упырях, домовых и призраках в Уинчестере, но это не моя епархия. Поговаривают, что наш отдел ликвидируют, а меня оформят внештатно и станут вызывать по мере надобности.
— А это плохо?
— Да не особенно. Пока вокруг разгуливают вампиры, я смогу драть с конторы, сколько захочу, но в период затишья мне может прийтись туговато. Не могу же я заставить Синди выйти на полный день! — рассмеялся он.
Синди тоже хихикнула и дала Бетти печенье. Та изо всех сил укусила добычу беззубым ротиком и изумленно уставилась на нее, когда ничего не вышло. Пятница отобрал у барышни печенье и показал, что с ним надо делать.
— Чем ты занята на данный момент? — спросил Кол.
— Да ничем особенным. Просто завернула по пути в Голиафополис. Мужа-то мне до сих пор не вернули.
— Ты слышала о последнем Откровении святого Звлкикса?
— Я при нем присутствовала.
— Тогда «Голиафу» сгодятся любые отмазки. Ты не могла выбрать более подходящего времени, чтобы заставить их вернуть его.
Мы поболтали еще минут десять, пока мне не настала пора уезжать. Поговорить с Синди еще раз наедине не удалось, но я и так все сказала. Оставалось надеяться, что она меня поняла, но почему-то верилось в это с трудом.
— Если мне подвернется заказ-другой, присоединишься? — спросил Кол, провожая меня до двери вместе с Пятницей, слопавшим почти все печенье.
Я подумала о своем перерасходе.
— С удовольствием.
— Отлично, — улыбнулся Кол. — Я буду на связи.
По М4 я доехала до международного гравитерминала «Сакнуссум», где пришлось бегом нестись на капсулу до ливерпульского «Тарбека». Перед тем как сесть на челнок до Голиафополиса, мы с Пятницей плотно перекусили. «Голиаф» отнял у меня мужа, он мне его и вернет. А если вы недовольны работой фирмы, обращаться следует напрямую к начальству.

Глава 14
Голиафовский Покаянариум™

«ДАТСКИЙ АВТОМОБИЛЬ — СМЕРТЕЛЬНАЯ ЛОВУШКА!» — ЗАЯВЛЯЕТ ЧЛЕН ГАНОВСКОГО КАБИНЕТА МИНИСТЮВ
Роберт Эдсель, министр безопасности дорожного движения, вчера обрушился с обвинениями на датский автомобильный концерн «Вольво», заявив, что их угловатые и неказистые повозки, прежде считавшиеся самыми безопасными, на деле вовсе таковыми не являются. Они — смертельная ловушка для любого, у кого достанет глупости купить такую машину. «„Вольво“ очень плохо показали себя во время испытаний с реактивными гранатами, — заявил вчера в своем пресс-релизе мистер Эдсель. — К тому же и владельцы, и их дети рискуют получить необратимые повреждения позвоночника при падении в автомобиле данной марки с высоты в каких-то жалких шестьдесят футов». Главный дорожник страны продолжил поносить гордость датского автомобилестроения, сообщив в числе прочего, что воздушные фильтры «Вольво» предоставляют «ограниченную защиту» от лавовых потоков, ядовитых газов и других форм обычных вулканических выбросов. «Я настоятельно рекомендую тем, кто решил приобрести эту жалкую датскую поделку, еще раз крепко подумать», — сказал министр. Когда датский министр иностранных дел заметил, что «Вольво» на самом деле шведская фирма, мистер Эдсель обвинил датчан в попытке переложить на соседей вину за собственные производственные просчеты.
«Воскресный ЖАБ», 16 июля 1988 г.

Остров Мэн являлся независимым корпоративным государством в составе Англии с момента его приобретения в собственность ради увеличения налогового пространства в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Окружающее его Ирландское море плотно заминировали для защиты от незваных гостей со стороны воды, а небеса охранялись новейшими системами противовоздушной обороны. На острове имелись больницы и школы, университет, собственный ядерный реактор, а также единственная в мире частная линия гравиметро, идущая от Дугласа до гравипорта Кеннеди в Нью-Йорке. Население Мэна составляло почти двести тысяч человек, занятых исключительно обслуживанием работников единственного на маленьком острове предприятия или самого этого предприятия — корпорации «Голиаф».
Старинный мэнский город Лакеи переименовали в Голиафополис и сделали из него Гонконг Британского архипелага, представлявший собой лес стеклянных башен, карабкающихся вверх, к Снэфеллу. Самый высокий из этих небоскребов даже обогнал горный пик, и его блеск при хорошей погоде был виден от Блэкпула. В этом здании помещалось святилище транснациональной корпорации, ее изобретательские сливки. Работник мог всю жизнь прожить на острове и ни разу не побывать по ту сторону проходной. На первом этаже этого здания, прямо в сердце корпорации, располагался Покаянариум.
Я пристроилась в небольшую очередь к новомодному стеклянному столику, за которым сидели два улыбчивых голиафовских клерка и раздавали анкеты и талончики с номерами.
— Привет! — обратилась ко мне одна из них, совсем еще девчонка с кривой улыбочкой. — Добро пожаловать в Покаянариум корпорации «Голиаф». Извините, что вам пришлось ждать. Чем мы можем вам помочь?
— Корпорация «Голиаф» убила моего мужа.
— Какой ужас! — посочувствовала она фальшиво. — Мне так жаль! В ходе кампании по переходу на вероподдержваемую систему управления «Голиаф» жаждет исправить все дурные дела, в которых мог быть прежде замешан. Вам нужно заполнить эту форму и еще вот эту — только раздел «Д», а потом присаживайтесь. Мы сразу же направим к вам нашего самого опытного покаянца, как только он освободится.
Она протянула мне несколько длинных бланков и талончик и указала на боковую дверь. Я открыла ее и вошла в Покаянариум, длинный зал с окнами во всю стену, выходящими на спокойное Ирландское море. С одной стороны тянулся ряд примерно из двадцати кабинок, в которых сидели покаянцы в одинаковых костюмах, с дежурно печальными и сокрушенными лицами внимательно слушавшие то, что им говорили посетители. С другой стороны амфитеатром располагались деревянные сиденья, на которых терпеливо ожидали своей очереди некогда обиженные граждане, с возбуждением и тревогой сжимавшие в руках талончики. На моем стоял номер 6174. Я посмотрела на табло и выяснила, что сейчас каются перед номером 836.
— Милые, дорогие люди! — произнес голос по трансляции. — «Голиаф» приносит вам глубочайшие извинения за все горести, невольно причиненные корпорацией в прошлом. Здесь, в нашем Покаянариуме, мы счастливы помочь вам разрешить любые, даже самые ничтожные проблемы…
— Скажите, — остановила я мужчину, ковылявшего мимо меня к выходу, — «Голиаф» удовлетворил ваши требования?
— Ну, этого и не понадобилось, — мягко ответил он. — Вина была целиком моя, и именно я извинялся, что даром потратил их драгоценное время.
— А что они вам сделали?
— Они заразили нашу местность радиацией, а затем семнадцать лет отказывались это признавать, хотя у людей выпали все зубы, а я отрастил третью ногу.
— И вы их простили?!
— Конечно. Теперь-то я понимаю, что имел место несчастный случай и населению следует смириться с неизбежным риском, если мы хотим в изобилии получать чистую энергию, неограниченное количество еды и домашние электродефрагментаторы.
В руках он держал кипу бумаг: не бланки запроса, которые мне еще предстояло заполнить, а листовки с рекламой, как присоединиться к «Новому Голиафу». Не в качестве потребителя, но в роли верующего. Я никогда не доверяла «Голиафу», но эта затея с «покаянием» пахла хуже всего, с чем я сталкивалась прежде. Я отвернулась, разорвала талончик с номером и тоже направилась к выходу.
— Мисс Нонетот! — окликнул меня знакомый голос. — Остановитесь же, мисс Нонетот!
Передо мной стоял коротышка в темном костюме, с толстенной золотой цепью на шее. Остренькое личико, круглая голова, покрытая жесткой щетиной армейского «ежика». Едва ли не самый ненавистный для меня человек на свете — Джек Дэррмо, некогда шеф голиафовского отдела по разработке современных вооружений и бывший заключенный «Ворона». Именно он старался продлить Крымскую войну с целью нажиться на продаже новейшего голиафовского супероружия — плазменной винтовки.
Гнев закипел мгновенно. Я развернула коляску с Пятницей в другую сторону, дабы не смущать юную психику ошибочными представлениями о пользе насилия, и сгребла Дэррмо за грудки. Он попятился, споткнулся и с криком рухнул на пол под моим весом. Ощутив в сложившейся ситуации нечто знакомое, я отпустила негодяя и положила руку на рукоять пистолета, ожидая, что сейчас на меня набросится целая шайка Дэррмовых прихвостней. Но нападения не последовало. Только грустные граждане печально смотрели на меня.
— Здесь мне никто не поможет, — сказал Джек Дэррмо, медленно поднимаясь на ноги. — На меня сегодня уже восемь раз нападали. А вчера целых двадцать три.
Только теперь я заметила разбитую губу и фингал под глазом.
— Никто? — удивилась я. — С каких это пор?
— Таково мое искупление: встречаться с теми, кого я обидел или оболгал в прошлом, мисс Нонетот. На момент нашей с вами последней встречи я являлся главой отдела по разработке новейшего оружия и стоял на ступеньке под номером триста двадцать девять по корпоративной лестнице. — Он вздохнул. — Ныне из-за вашего публичного заявления о недостатках плазменной винтовки корпорация решила меня понизить. Я сотрудник Отдела покаяний второго класса, под номером двенадцать миллионов триста девяносто восемь тысяч двести девятнадцать. Чем выше взлетел, тем ниже падать, мисс Нонетот.
— Отнюдь, — возразила я. — Вас просто перевели на уровень, более соответствующий вашей компетентности. Жаль. Вы заслуживали худшего наказания.
Он заморгал, наливаясь злостью. На миг в нем снова воскрес старина Джек, убийца по призванию. Но эмоции эти тут же угасли: стоило ему вспомнить, что без голиафовских охранников он ничего мне сделать не может, и плечи его тут же поникли.
— Может, вы и правы, — просто сказал он. — Своей очереди можете не ждать, мисс Нонетот, с вашим делом я разберусь лично. Это ваш сын? — Он наклонился ближе. — Славный, а?
— Eiusmod tempor incididunt adipisicing elit, — произнес Пятница, с подозрением глядя на Джека.
— Что он сказал?
— Он сказал: «Только тронь меня — мама тебе нос сломает».
Джек поспешно выпрямился.
— Ясно. Мыс «Голиафом» приносим вам искренние, глубокие, безграничные извинения.
— И за что же?
— Не знаю. Просто так положено. Не соблаговолите ли пройти ко мне в кабинет?
Мы пересекли дворик с большим фонтаном посередине, миновали нескольких голиафовцев в одинаковых костюмах, болтающих в углу, затем свернули в широкий коридор, заполненный снующими туда-сюда клерками с папками под мышкой.
Джек открыл дверь, впустил меня, предложил мне стул, затем уселся сам. В жалком крошечном кабинетике не было никаких украшений, за исключением потрепанного календаря с Лолой Вавум и горшка с засохшим растением. Единственное окно выходило на стену. Дэррмо разложил на столе какие-то бумаги и нажал селектор внутренней связи.
— Мистер Хиггс, принесите, пожалуйста, дело Четверг Нонетот.
Он сделал серьезное лицо и чуть наклонил голову набок, явно пытаясь изобразить раскаяние.
— Никто из нас до конца не понимал, — начал он мягким голосом, каким в похоронном бюро вас уговаривают купить роскошный гроб, — как отвратительно мы себя вели, пока не поинтересовались у народа, не огорчает ли их чем-либо наше поведение.
— Может, без этого де… — я покосилась на Пятницу, внимательно глядящего на меня, — без этой детализации перейдем сразу к моменту искупления грехов?
Он вздохнул, несколько мгновений сверлил меня взглядом, затем произнес:
— Очень хорошо. Так что мы там натворили?
— А вы не помните?
— Я много чего наворотил, мисс Нонетот. Извините, если не припомню мелочей.
— Вы устранили моего мужа! — процедила я сквозь зубы.
— Да-да! А как звали устраненного?
— Лондэн, — холодно отрезала я. — Лондэн Парк-Лейн.
В этот момент вошел клерк с папкой с надписью «Совершенно секретно» и положил ее на стол. Джек открыл ее и пролистал.
— Согласно отчетам, в то время, когда, как вы говорите, ваш муж был устранен, ваше дело вел офицер Дэррмо-Какер. Здесь говорится, что он давил на вас, чтобы вы освободили офицера Дэррмо, то есть меня, из «Ворона». Давление осуществлялось с помощью неизвестного члена Хроностражи, который добровольно предложил свои услуги. Вас удалось склонить к сотрудничеству, но наше обещание было отменено из-за непредвиденного и коммерчески более необходимого продолжения шантажа.
— То есть из-за жадности корпорации, так?
— Не надо недооценивать жадность, мисс Нонетот, это самая мощная движущая сила коммерции. В данном контексте ситуация, вероятно, осложнялась нашими планами использовать Книгомирье в качестве полигона для хранения ядерных отходов и продажи наших чрезвычайно высококачественных товаров книжным персонажам. Затем вас заперли в нашем самом недоступном подземелье, откуда вы неустановленным способом бежали.
Он закрыл папку.
— Вышеперечисленное означает, мисс Нонетот, что мы похитили вас, пытались убить, а потом вы еще целый год числились в списке подлежащих расстрелу на месте. Пожалуйте в очередь за щедрым денежным возмещением.
— Мне не нужны деньги, Джек. Кто-то из ваших отправился в прошлое и убил Лондэна. Теперь пошлите этого не знаю кого в то же самое время, чтобы не убить его!
Джек Дэррмо забарабанил пальцами по столу.
— Так не делается, — брюзгливо произнес он. — Правила покаяния и возмещения предельно четкие: дабы раскаяться, мы должны признать совершенный проступок, но в голиафовских отчетах нет упоминаний о незаконных финтах с временем. Корпоративные документы на этот предмет регулярно проверяются. Значит, если какие-то времяхинации и имели место, то осуществляла их Хроностража. Хронологические записи «Голиафа» безупречны.
Я треснула кулаком по столу, и Джек подпрыгнул. Без своих головорезов он стал обычным трусом, и каждый раз, как он вздрагивал, я становилась сильнее.
— Это полнейшее дерь… — я снова покосилась на Пятницу, — ересь, Джек. «Голиаф» с Хроностражей устранили моего мужа. Сумели убрать — сумеете и вернуть.
— Это невозможно.
— Отдайте мне мужа!!!
К Джеку вернулась злость. Он тоже вскочил и обвиняюще ткнул в меня пальцем.
— Да вы хотя бы отдаленно представляете, сколько стоит подкупить Хроностражу? Несопоставимо больше, чем мы готовы выплатить за несчастное вымученное прощение с вашей стороны! К тому же я… Извините.
Зазвенел телефон, он снял трубку и принялся слушать, поглядывая на меня.
— Да-да… Да, она… Да, мы… Да, сделаю. — Потом вдруг выкатил глаза и вытянулся во фрунт. — Это большая честь для меня, сэр… Нет, ни малейших осложнений, сэр… Да, я уверен, что сумею ее убедить… Нет, мы все только того и желаем… Всего вам наилучшего, сэр. Спасибо.
Он положил трубку и достал из шкафа пустую картонную коробку. В его движениях вновь появилась прыть.
— Хорошие новости! — воскликнул он, выгребая из стола какое-то барахло и складывая его в коробку. — Глава «Нового Голиафа» особо заинтересовался вашим делом и намерен лично гарантировать вам возвращение супруга.
— Но ведь вы говорили, что времяхинации не имеют к вам никакого отношения?
— Очевидно, меня дезинформировали. Мы с радостью восстановим Либнера.
— Лондэна.
— Да-да.
— И в чем подвох? — с подозрением спросила я.
— Никакого подвоха тут нет, — ответил Джек, забирая со стола табличку со своим именем и кладя ее в коробку вместе с календарем. — Мы всего лишь хотим, чтобы вы нас простили и полюбили.
— Полюбила?!
— Да. Или хотя бы сделали вид. Это ведь не так уж и сложно. Просто подпишите стандартный сертификат прощения вот тут, внизу, и мы восстановим вашего муженька.
Подозрения все же не оставляли меня.
— Я не верю, что вы намерены вернуть мне Лондэна.
— Ладно, — сказал Джек, вынимая какие-то бумаги из картотеки и тоже засовывая их в коробку, — не подписывайте, а там кто знает? Как вы сами сказали, мисс Нонетот, мы сумели его устранить — сумеем и вернуть.
— Вы один раз уже обдурили меня, Джек. Откуда мне знать, что вы не обманете меня снова?
Джек прекратил упаковываться и взглянул на меня с некоторым опасением.
— Так вы подпишете?
— Нет.
Дэррмо вздохнул и принялся вынимать вещи из картонки и рассовывать по местам.
— Ладно, — бормотал он, — конец моему продвижению. Запомните одно: подпишете вы или нет, но выйдете отсюда свободным человеком. Новому «Голиафу» с вами делить нечего.
— Я хочу только одного: вернуть своего мужа. Ничего я подписывать не буду.
Джек достал из коробки табличку со своим именем и снова поставил на стол. Опять зазвонил телефон.
— Да, сэр… Нет, она не… Я пытался, сэр… Хорошо, сэр.
Он повесил трубку, снова взял табличку. Рука его зависла над коробкой.
— Это был глава компании. Он готов лично извиниться перед вами. Пойдете?
Я помолчала. Человеку, не работающему в «Голиафе», увидеть главную тамошнюю шишку было практически невозможно. Если кто и в силах вернуть мне Лондэна, так это он.
— Ладно.
Джек улыбнулся, бросил табличку в коробку и торопливо побросал туда все остальное.
— Так, я должен торопиться. Меня только что повысили на три порядковых номера. Отправляйтесь в главную приемную, там вас встретят. Не забудьте ваш ССП, и если вы упомянете в нем меня, я буду просто счастлив.
Он подал мне неподписанную форму. Тут открылась дверь, и вошел другой сотрудник «Голиафа», тоже с коробкой пожитков.
— А если я не получу мужа обратно, мистер Дэррмо?
— Ну, — сказал он, глядя на часы, — если у вас возникнут жалобы на качество возмещения, следует обсудить их с уполномоченным на это нашим покаянцем. Я уже не работаю в этом отделе.
Он одарил меня высокомерной улыбкой, надел шляпу и исчез.
— Ну что ж! — сказал новый покаянец, обходя стол и начиная раскладывать свои вещи в новом кабинете. — По какому поводу вы хотите услышать наши извинения?
— По поводу вашей корпорации, — прорычала я.
— Мы с «Голиафом» приносим вам искренние, глубокие, безграничные извинения, — ответил покаянец самым искренним тоном.

Глава 15
Встреча с Голиафом

Пятьдесят лет назад мы были всего лишь крохотной транснациональной компанией с персоналом не более 7 000 человек. Сегодня у нас больше 38 000 000 работников в 14 000 компаний, производящих 12 000 000 различных товаров и услуг. Размер «Голиафа» придает нам стабильность, которая позволяет с уверенностью говорить, что мы будем заботиться о вас еще много-много лет. К 1980 году наш оборот был равен обобщенному ВВП 72 % населения планеты. В этом году мы видим, как корпорация совершает очередной рывок — к превращению в полноценную религию с собственными богами, полубогами, служителями, святыми местами и молитвенниками. За акции «Голиафа» вы получите право вступить в нашу новую, основанную на вере корпоративную систему, где вы (верующие) станете поклоняться нам (богам) в обмен на защиту от мирового зла и посмертное воздаяние. Я знаю, вы поддержите нас в этом дерзновенном устремлении, как поддерживали раньше. Вскоре появится буклет с подробным разъяснением, как вы можете помочь интересам корпорации в этой области. Новый «Голиаф». Что бы вам ни понадобилось. Чего бы вы ни пожелали. Навсегда.
Генеральный директор корпорации «Голиаф».
Речь на конференции 1988 г.

Я подошла к главному столу и назвала свое имя секретарше. Та, скептически вскинув брови, позвонила на сто десятый этаж, с некоторым удивлением выслушала ответ и попросила меня подождать. Я откатила коляску с Пятницей в зону ожидания и всучила отпрыску припасенный банан. Затем уселась и стала наблюдать, как голиафовские чинуши с деловыми лицами шныряют взад-вперед по полированному мраморному полу, не обнаруживая, впрочем, видимых результатов предполагаемой деятельности.
— Мисс Нонетот?
Передо мной возникли два типа: один — в синем костюме, характерном для голиафовского начальства, второй — в парадной униформе обслуживающего персонала, с полированным серебряным подносом в руках.
— Да? — отозвалась я, поднимаясь.
— Моя фамилия Годфри, я ассистент личного помощника гендиректора. Окажите любезность…
Он показал на поднос.
Я поняла, вынула пистолет из кобуры и положила его на поднос. Лакей вежливо ждал. В очередной раз проявив понимание, я выложила рядом обе запасные обоймы. Слуга поклонился и безмолвно удалился, а голиафовец так же молча сопроводил меня к отгороженному лифту в дальнем конце зала. Я вкатила Пятницу внутрь, и двери закрылись.
Бесшумно возносясь к небесам в наружном стеклянном лифте, я смогла охватить взглядом весь Голиафополис, раскинувшийся почти до самого Дугласа. Отсюда наблюдатель получал возможность оценить чудовищность владений корпорации: видимая часть построек представляла собой всего лишь головные офисы тысяч компаний, управляющие миллионами работников по всему миру. Пребывай я в благодушном настроении, меня ошеломили бы величие и размах «Голиафа». Однако в нынешнем расположении духа я видела только неправедные доходы.
Здания поменьше вскоре остались внизу, а мы все поднимались, пока даже соседние небоскребы не превратились в карликов. Я с восхищением обозревала потрясающий вид, как вдруг все затянуло белым туманом. Снаружи на стеклах лифта стали образовываться капли, несколько секунд ничего не было видно, а затем мы вырвались из туч навстречу яркому солнцу и синему небу. Моим глазам предстало бескрайнее море облаков. Зрелище поглотило меня без остатка, и я не сразу осознала, что лифт остановился.
— Ipsum, — выдохнул Пятница, пораженный не меньше моего, и ткнул в стекло пальцем на случай, если мама не заметила.
— Мисс Нонетот?
Я обернулась. Назвать директорский кабинет корпорации «Голиаф» впечатляющим — значит ничего не сказать. Мы очутились на верхнем этаже здания. В ясный день стены и крыша из тонированного стекла позволяли взглянуть на землю с точки зрения Бога. Сегодня мы словно плыли по ватному морю. Само здание и его расположение высоко над планетой — как географически, так и морально — превосходно отражали власть и мощь корпорации.
Посреди комнаты располагался длинный стол, возле которого стояли около тридцати одетых в синее голиафовцев и молча взирали на меня. Никто из них не проронил ни слова. Я уже собиралась поинтересоваться, кто здесь главный, и тут заметила крупного мужчину, стоящего лицом к окну со сложенными за спиной руками.
— Ipsum! — воскликнул Пятница.
— Позвольте мне, — начал мой сопровождающий, — представить вам генерального директора корпорации «Голиаф», Джона Генри Голиафа Пятого, праправнука нашего основателя, Джона Генри Голиафа.
Человек у окна повернулся ко мне. Выше шести футов ростом, широкоплечий, импозантный, властный. Ему не исполнилось еще и пятидесяти, цепкие зеленые глаза словно пронзили меня насквозь, но улыбка оказалась такой теплой, что я сразу же расслабилась.
— Мисс Нонетот? — послышался голос, подобный отдаленному раскату грома. — Мне давно уже хотелось повидаться с вами.
Он крепко, по-дружески пожал мне руку. Так просто было забыть, кто он такой и что он сделал.
— Они встали, чтобы поприветствовать вас, — заявил Джон Генри V, указывая на членов правления. — Вы стоили нам свыше миллиарда фунтов наличными, и минимум в четыре раза больше мы потеряли в виде упущенной прибыли. Таким врагом следует восхищаться, а не поносить его.
Члены правления аплодировали в течение десяти секунд, затем снова расселись по местам. Среди присутствующих я заметила Тубзика Дэррмо-Какера. Он еле заметно кивнул мне.
— Не знай я вашего ответа заранее, предложил бы вам место в совете директоров, — улыбнулся генеральный. — Мы как раз заканчиваем заседание, мисс Нонетот. Еще несколько минут, и я в вашем распоряжении. Если вам или вашему сыну что-нибудь нужно, обращайтесь к мистеру Годфри.
— Спасибо.
Я попросила апельсиновый сок, вынула Пятницу из коляски и устроилась вместе с сыном в ближайшем кресле, чтобы наблюдать за собранием.
— Пункт семьдесят шесть, — произнес человечек в кобальтово-синем голиафовском костюме. — Антарктида. До последнего времени имелась некоторая оппозиция приобретению нами данного континента со стороны жалкого меньшинства доброхотов, убежденных в нашей исключительной злонамеренности.
— И здесь, мистер Джарвис, возникает проблема? — спросил Джон Генри Голиаф V.
— Это не проблема, а замечание, сэр. В целях нивелирования любой возможной негативной реакции предлагаю заявить, что мы приобретаем континент просто для создания новых рабочих мест путем развития экотуризма в районе, где выбор рода деятельности традиционно считается скудным.
— Да будет так, — пророкотал генеральный. — Что еще?
— Поскольку мы очень серьезно относимся к вопросам природоохраны, предлагаю отрядить флот из десяти боевых кораблей для защиты континента от вандалов, угрожающих популяции пингвинов, незаконно вывозящих лед и снег и вообще вредных.
— Военные съедят львиную долю прибыли, — подал голос другой член правления.
Но мистер Джарвис предусмотрел и это.
— Не съедят, если мы заключим субподрядный договор с иностранными вооруженными силами, готовыми вести с нами дела. План я составлял с учетом того, что патрулирование станут выполнять Объединенные Карибские Нации в обмен на лед и снег. Приобретя Антарктиду, мы сможем сбить цены на экспорт снега во всех странах Северного Альянса. Нереализованный снег мы скупим у них за гроши, растопим и продадим в обмен на строительный песок в Марокко. Его мы продадим в бедные песком страны, получив совокупную прибыль в двадцать процентов. Все расчеты отражены в моем докладе.
За столом одобрительно зашептались. Генеральный задумчиво кивнул.
— Спасибо, мистер Джарвис, ваша идея находит одобрение у совета. Но скажите мне, как вы предлагаете распорядиться обширным природным ресурсом, ради эксплуатации которого мы, собственно, и покупаем Антарктиду?
Джарвис щелкнул пальцами, двери лифта открылись, и появившийся оттуда повар выкатил сервировочный столик, на котором красовалось накрытое крышкой серебряное блюдо. Он остановился рядом с креслом генерального директора, снял крышку и поставил перед боссом тарелочку с чем-то вроде нарезанной свинины. Лакей положил рядом вилку и нож на хрустящей салфетке и отошел.
Джон Генри V взял вилочку, подцепил небольшой ломтик и положил в рот. Глаза у него полезли на лоб, и он тут же выплюнул кусочек. Лакей подал ему стакан воды.
— Отвратительно!
— Согласен, сэр, — ответил Джарвис. — Практически несъедобно.
— Черт! По-вашему, мы купили целый континент с потенциальной пищевой базой в десять миллионов пингвинов в год только для того, чтобы не иметь возможности употреблять их в пищу?
— Это всего лишь незначительное затруднение, сэр. Если вы откроете страницу семьдесят два нашей программы…
Все члены совета директоров одновременно открыли нужную страницу. Джарвис взял свою папку и подошел к окну, чтобы зачитать:
— Проблему продажи пингвиньего мяса в качестве «лучшего воскресного жаркого» можно разделить на два пункта. Первый: пингвинятина на вкус — сущий креозот. Второй: многие ошибочно полагают, будто пингвины сообразительны, очаровательны и находятся под угрозой исчезновения. Начну с первого пункта. Предлагаю для внедрения нового изобильного продукта в массы запустить на канале «Голиаф-шестнадцать» специализированное кулинарное шоу наряду с развеселой рекламной кампанией под броским слоганом «П-п-приготовь п-п-пингвина!»
Генеральный глубокомысленно кивал.
— Далее, — продолжал Джарвис, — предлагаю финансировать независимое изучение оздоровительного влияния мяса морских птиц на человека. Результатом этого независимого и полностью беспристрастного исследования станет рекомендация еженедельно потреблять на одного человека одну штуку пингвина.
— А пункт второй? — поинтересовались с другой стороны стола. — Положительное и непотребительское отношение населения к пингвинам в целом?
— Это преодолимо, сэр. Если вы помните, мы уже сталкивались с подобными трудностями при маркетинге гамбургеров с котлетами из мяса бельков. Предлагаю изобразить пингвинов грубыми и бесчувственными тварями, которые насильно вынашивают детишек в подобии нагрудного холодильника. Более того, скользкую для маркетинга проблему «угрозы исчезновения» можно обратить нам на пользу, построив рекламную стратегию на лозунге «Съешь их, пока они не кончились!».
— Или, — предложил еще один член совета, — «Заведи на кухне пингвина — закуси, пока он не сгинул».
— Так себе рифма, — не согласился третий. — А как вам такое: «Чтоб пикантного поесть, скушай птичку, пока есть»?
— Мне больше нравится мой вариант.
Джарвис сел, ожидая решения генерального.
— Да будет так. Почему бы не назвать рекламную кампанию «Антарктида — новая Арктика», в параллель? Пусть наши люди сведут две рекламные кампании в одну. Заседание окончено.
Члены правления синхронно закрыли папки и организованно направились к дальнему концу помещения, где вниз уходила винтовая лестница. Спустя несколько минут в зале остались только генеральный и Тубзик Дэррмо-Какер. Скользнув по мне бесстрастным взглядом, он молча положил передо мной свою красную кожаную папку. Поскольку типы вроде Дэррмо-Какера обожают звук собственного голоса, сразу становилось понятно, кто тут главный.
— Как вам это понравилось?
— Понравилось? — переспросила я. — А как насчет «неприемлемо в нравственном отношении»?
— Уверен, со временем вы поймете, что «хорошо» и «плохо» не являются нравственными категориями, мисс Нонетот. О нравственности можно рассуждать с безопасной дистанции лет в двадцать, а то и больше. Парламенты слишком эфемерны, чтобы приносить долгосрочную выгоду, — срок полномочий любого правительства лет пять. А для нас он может составить несколько столетий, и никакая дурацкая подотчетность под ногами не путается. Скачок к «Голиафу» как религии — закономерный шаг.
— Вы не убедили меня, мистер Голиаф. Сдается мне, превращение в религию вы затеяли только для того, чтобы избежать Седьмого Откровения святого Звлкикса.
Он уставился на меня своими пронзительными зелеными глазами.
— Не избежать, но обойти, мисс Нонетот. Незначительное изменение текста, но юридические последствия огромны. Мы можем попытаться законным путем обойти будущий жребий, но не избежать его. Пока сохраняется сорокадевятипроцентная вероятность провала наших мероприятий по изменению будущего, с точки зрения закона мы в безопасности. Хроностража очень жестко придерживается правил, и было бы глупо пытаться их нарушать.
— Вы пригласили меня сюда не затем, чтобы обсуждать законодательные определения, мистер Голиаф.
— Верно, мисс Нонетот. Я искал возможности объясниться с вами, с одним из наших самых громких оппонентов. Меня тоже терзают сомнения, и если я сумею добиться понимания с вашей стороны, то мне удастся и себя убедить в том, что мы поступаем хорошо и правильно. Присаживайтесь.
Я села, пожалуй слишком покорно. Харизмы у мистера Голиафа было хоть отбавляй.
— Природа создала людей короткоживущими, мисс Нонетот. — Его глубокий, рокочущий баритон отдавался эхом у меня в голове. — Внуков дождались — считай, состоялись в биологическом смысле. Надо двигаться дальше. Если мы собираемся продолжать жить на этой планете, то пора заняться долгосрочным планированием. «Голиаф» уже разработал для себя тысячелетнюю стратегию. Ответственность за планету слишком велика, чтобы возлагать ее на разрозненные кучки правительств, вечно ссорящихся из-за границ и преследующих только собственные интересы. Мы, «Голиаф», рассматриваем себя не как корпорацию или правительство, а как силу добра. Силу добра на службе у людей. Сейчас у нас тридцать восемь миллионов служащих, и нетрудно увидеть выгоду в трех миллиардах. Представьте себе, что все на планете трудятся ради одной цели — устранения всех правительств и создания общего дела, единственной задачей которого является управление планетой с помощью народа планеты ради народа планеты, равноправно и надежно для всех. Не «Голиаф», а «Земля, инкорпорейтед». Компания, в которой у каждого жителя мира есть своя, равная доля акций.
— Именно потому вы и становитесь религией?
— Скажем так: ваш приятель святой Звлкикс побудил нас вступить на путь, необходимость в котором назрела давно. Вы употребили слово «религия», но, на наш взгляд, это скорее общая, объединяющая человечество вера. Один мир, одна страна, один народ, одна цель. Это разумно, согласитесь?
Странно, но я и впрямь почти согласилась. Не станет государств — исчезнет и почва для пограничных конфликтов. Одна только Крымская война тянулась сто тридцать два года, да и сейчас по всему миру тлело около сотни горячих точек. И внезапно «Голиаф» показался мне вовсе не таким уж плохим, настоящим другом людей. Какая же я дура, что не понимала этого прежде!
Я потерла виски.
— А сейчас, — мягко пророкотал генеральный, — я бы хотел, не откладывая, предложить вам оливковую ветвь мира и восстановить вашего мужа.
— Взамен, — впервые подал голос Дэррмо-Какер, — нам было бы очень приятно, если бы вы приняли наше полное, чистосердечное и бесконечное раскаяние и подписали наш стандартный сертификат прощения.
Я посмотрела на одного, на другого, затем на контракт, который они положили передо мной, затем на Пятницу, который сунул пальцы в рот и вопросительно уставился на меня. Поводов не подписывать я не видела.
— Дайте слово, что вернете его.
— Даю вам слово, — ответил генеральный.
Я взяла предложенную ручку и подписала сертификат.
— Великолепно! — выдохнул Джон Генри V. — Мы восстановим вашего мужа как можно скорее. Всего вам доброго, мисс Нонетот, я бесконечно счастлив познакомиться с вами.
— Со своей стороны, — ответила я, улыбаясь и пожимая руки им обоим, — должна признаться, я очень довольна услышанным сегодня. Когда станете религией, можете рассчитывать на мою поддержку.
Мне вручили несколько буклетов, рассказывающих о том, как присоединиться к «Новому Голиафу», и я охотно приняла их. Спустя несколько минут меня проводили к выходу, в «Тарбеке» ради меня задержали челнок. Пока я доехала до терминала, дурацкая улыбка с моего лица успела сползти. В «Сакнуссум» я прибыла в смятении. По дороге в Суиндон я заподозрила, что дело нечисто. К маминому дому я подъехала в бешенстве. «Голиаф» снова обвел меня вокруг пальца.

Глава 16
В тот же вечер

ТОСТЫ МОГУТ ОКАЗАТЬСЯ ВРЕДНЫМИ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ
Это шокирующее заявление прозвучало вчера в результате совместного исследования, предпринятого в прошлый вторник канцлером Ганом и корпорацией «Голиаф». «Мы обнаружили, что при определенных условиях потребление тостов может привести к тому, что потребитель станет биться в неописуемой агонии и пускать пену изо рта, пока смерть милосердно не приберет его». По словам ученых, предстоит проделать очень большую работу, прежде чем тосты будут полностью реабилитированы в смысле влияния на здоровье. Совет по продаже тостов раздраженно отреагировал на это заявление и указал, что «опасные» тосты в ходе эксперимента посыпались смертельным ядом стрихнином и что эти так называемые «научные» изыскания — просто очередная попытка опорочить доброе имя Совета и бросить тень на спонсируемого им лидера оппозиции Редмонда Почтаара.
«Крот», 16 июля 1988 г.

— Как прошел день? — спросила мама, протягивая мне большую чашку чаю.
Пятница, утомленный обилием впечатлений, заснул, уткнувшись носом в миску с сырно-фасолевым супчиком. Я искупала его и отнесла в кроватку, прежде чем поесть самой. Гамлет с Эммой улизнули в кино, Бисмарк слушал на плеере Вагнера, и у нас с мамой выдалась минутка для задушевного разговора.
— Не особенно, — медленно ответила я. — Мне не удалось отговорить киллера от попыток убить меня. Гамлету здесь небезопасно, но отослать его назад я не могу. И если мне не удастся заставить Суиндон выиграть Суперкольцо, мир погибнет. «Голиаф» хитростью выманил у меня прощение, ко мне приставили персонального сталкера, а еще надо сообразить, как вывезти из страны запрещенные книги, которые мне полагается находить и изымать. И Лондэна до сих пор нет.
— В самом деле? — Мама явно не слышала ни слова. — Кажется, я придумала, как разобраться с этим гнусным отпрыском нашей Пиквик.
— Смертельная инъекция?
— Не смешно. Нет, моя подруга миссис Битти знает заклинателя дронтов, который творит чудеса с непослушными птицами.
— Ты меня разыгрываешь?
— Никоим образом.
— Думаю, я на все пойду. Не понимаю, почему он такой неуправляемый, ведь Пики просто лапочка!
Мы немного помолчали.
— Мама, — сказала я наконец.
— Да?
— Что ты думаешь о герре Бисмарке?
— Об Отто? Ну что же, большинство народу считает его апологетом «крови и железа», объединения и войн, но мало кто отдает ему должное за изобретение первой в Европе системы гражданской обороны.
— Нет, я имела в виду… как бы это сформулировать… ведь ты…
Но тут послышалась ругань и стук в дверь. После нескольких ударов ногой и кулаком Гамлет влетел в гостиную, а следом за ним вбежала Эмма. Принц остановился, взял себя в руки, потер лоб, возвел очи к небу, глубоко вздохнул и произнес:
— О, если б этот плотный сгусток мяса растаял, сгинул, изошел росой!
— Все в порядке? — поинтересовалась я.
— Иль если бы Предвечный не уставил запрет самоубийству!
— Пойду поставлю чайник, — сказала мама, чутьем угадывавшая подобные вещи. — Не хотите ли кусочек кекса, мистер Гамлет?
— Боже! Боже! Каким докучным, тусклым и ненужным… да, с удовольствием… мне кажется все, что ни есть на свете!
Мама кивнула и вышла.
— В чем дело? — спросила я Эмму, пока датчанин расхаживал по гостиной, бия себя по голове в сокрушении и скорби.
— Мы смотрели «Гамлета» в театре «Альгамбра».
— Черт! — выругалась я. — А… гм… не очень понравилось, как вижу?
— Ну, пьеса-то ничего, — задумчиво отозвалась Эмма, пока принц продолжал свое представление в гостиной, — если бы Гамлет пару раз не выкрикнул, что Полонию не положено быть забавным, а Лаэрт вовсе не красавчик. Постановщики не особенно переживали: в зале сидело не меньше дюжины Гамлетов, и каждый имел что сказать по поводу представления.
— О мерзость! — продолжал Гамлет. — Этот буйный сад, плодящий одно лишь семя; дикое и злое в нем властвует!
— Нет, — продолжала Эмма, — все пошло наперекосяк уже после спектакля, когда мы вместе с труппой и двенадцатью другими Гамлетами отправились немного выпить. Риану Кивз, игравший Гамлета, обиделся на Гамлетову критику. Гамлет заявил, что его изобразили слишком уж нерешительным. Мистер Кивз сказал, что Гамлет ошибается, что настоящего Гамлета раздирали сомнения. Тогда Гамлет рявкнул, что он и есть настоящий Гамлет и, стало быть, ему лучше знать. Тут с ним не согласился один из прочих Гамлетов и крикнул, что это он Гамлет и, по его мнению, мистер Кивз сыграл блестяще. Несколько других «Гамлетов» его поддержали, и на том бы все и кончилось, но тут Гамлет заявил, мол, если мистер Кивз хочет играть Гамлета, то пусть посмотрит, как это делает Мел Гибсон, и перестроит свою роль в свете увиденного.
— О господи…
— Вот именно, — кивнула Эмма, — о господи. Мистер Кивз враз слетел с катушек. «Мел Гибсон?! — взревел он. — Этот ***ый Гибсон? Мне все мозги им про***ли!» А потом он попытался дать Гамлету в нос. Только Гамлет оказался проворней, конечно же, и в мгновение ока приставил мистеру Кивзу к горлу свой кинжал. И поэтому один из других Гамлетов предложил устроить состязание Гамлетов. Условия были просты: всем им надлежало прочесть монолог «Быть или не быть», а остальным пьяницам в таверне предлагалось оценить их по десятибалльной шкале.
— И?
— Гамлет пришел последним.
— Последним?! Да как это могло получиться?
— Ну, он подал монолог не столько как экзистенциальный вопрос о жизни и смерти и о возможности загробной жизни, сколько в манере постапокалиптической антиутопии, где панки с арбалетами носятся на мотоциклах и убивают людей за бензин.
Я бросила взгляд на Гамлета, который немного утихомирился и теперь рылся в видеотеке моей матери в поисках «Гамлета» с Лоренсом Оливье, чтобы сравнить его с гибсоновской версией.
— Понятно, почему его забраковали.
— К столу! — воскликнула мама, возвращаясь с большим подносом. — Когда жизнь дает трещину, нет ничего лучше чашечки чаю!
— Ммм, — сказал Гамлет, глядя себе под ноги. — А у вас случайно не найдется того самого кекса?
— Специально для вас! — улыбнулась мама, радостно протягивая ему тарелку.
Она оказалась права. После нескольких чашек чаю и ломтика кекса Гамлет снова обрел подобие человеческого облика.
Я оставила Эмму и принца спорить с мамой, посмотреть ли им «Гамлета» Оливье по видео или «Величайшие мгновения крокета» по телевизору, а сама отправилась на кухню разбирать грязную одежду для стирки. Стоя над тазом, я пыталась понять, какую именно технику промывки мозгов применил «Голиаф» на сей раз, дабы заполучить подписанный мной сертификат прощения. Как ни странно, меня посещали проголиафовские рецидивы. Стоило расслабиться, как парни в синих костюмах начинали казаться белыми и пушистыми, и приходилось сознательно напоминать себе, какие они сволочи. Единственным положительным моментом в этой истории являлась вероятность восстановления Лондэна, но я не знала, когда, где и как это произойдет.
Я все пыталась решить, каким способом лучше удалять пятна от кетчупа — замочить в холодной воде или сразу постирать в горячей, и вдруг в воздухе затрещало, будто кто-то принялся топтать большой целлофановый пакет. Звук нарастал, зеленые щупальца электричества обвили кенвудовский миксер, затем свечение усилилось, и вокруг микроволновки заплясало пламя святого Эльма. Последовала яркая вспышка, раздался удар грома, и в центре кухни постепенно материализовались три фигуры. Двое из них были в скафандрах и с огромными до нелепости бластерами в руках. Третья фигура — высокая, в длинном угольно-черном плаще с высоким воротником, застегнутым под горло. Бледное лицо с высокими скулами, подчеркнуто аккуратная бородка клинышком. Он стоял, скрестив руки на груди, и глядел на меня сверху вниз, надменно вскинув бровь. То был истинный тиран среди тиранов, безжалостный космический полководец, сгубивший миллиарды жизней в своем бесконечном и неадекватно толкуемом стремлении к абсолютной власти над Галактикой. То был… император Зарк

Глава 17
Император Зарк

Восемь книг из цикла «Император Зарк» были написаны в семидесятые годы Шелки О'Пером, автором романов «Космическая станция Z-5» и «Месть траалей». В романах о Зарке он использует все штампы научно-фантастической халтуры: причудливые миры, пришельцев со щупальцами, космические полеты и супергероев с квадратными подбородками, сражающихся против картонного императора, чья единственная цель — сеять зло и хаос по всей Галактике. Спасителями вселенной в его произведениях обычно выступают полковник Космических сил Брандт и его напарник-инопланетянин Эшли. По Заркийскому циклу снято два фильма с Самом Ецц-Мачо в главной роли: «Зарк-разрушитель» и «Провал на Большой скале», причем оба никуда не годятся.
МИЛЬОН ДЕ РОЗ.
Романы Ш. О'Пера

— А без этого никак? — спросила я.
— Без чего? — не понял император.
— Без лишних театральных эффектов. И что тут делают эти громилы?
— Кто это сказал? — послышался глухой голос из-под непрозрачного шлема. — Ни хрена не видно.
— Какие громилы? — спросил другой.
Зарк рассмеялся, не обращая внимания на свиту.
— Таковы условия контракта. Мой новый агент знает, как правильно подать персонаж моего уровня. Мне полагается описание объемом не меньше восьмидесяти слов в каждой книге, и минимум два раза глава должна заканчиваться моим появлением.
— А право на упоминание в заголовке?
— Мы отказались от него в пользу статуса начала главы. Находись мы сейчас в романе, при моем появлении тебе пришлось бы начинать очередную главу.
— Хорошо, что мы не там, — ответила я. — Маму бы кондрашка хватил.
— О! — воскликнул император, оглядываясь по сторонам. — Ты тоже живешь с матушкой?
— А что случилось? Проблемы в беллетриции?
— Вольно, парни, — бросил Зарк двум телохранителям.
Те ощупью двинулись по кухне, нашарили два стула и уселись.
— Меня послала миссис Ухти-Тухти, — прошептал Зарк. — У нее сейчас ежегодная встреча персонажей Беатрис Поттер, но она велела мне рассказать тебе о переменах в беллетриции.
— Кто там, дорогая? — послышался голос мамы из гостиной.
— Это маньяк-убийца, жаждущий завладеть Галактикой, — отозвалась я.
— Как мило, солнышко!
Я снова повернулась к Зарку.
— Итак, какие новости?
— Департамент правосудия Книгомирья снова арестовал Макса де Винтера из «Ребекки».
— Ньюхен же вроде отмазал его от обвинения в убийстве?
— Отмазал. Но департамент по-прежнему охотится за ним. Они арестовали его — только представь себе! — за подделку страховки. Помнишь лодку, которую он утопил вместе с женой?
Я кивнула.
— Похоже, он потребовал за нее страховку, и они решили его на этом прищучить.
Для Книгомирья подобный поворот дела не являлся из ряда вон выходящим. Мандат Совета жанров предписывал нам поддерживать максимально возможную неизменность повествования. Пока действие шло так, как задумал автор, убийцы разгуливали на свободе и тираны оставались у власти, а мы этому способствовали. На мелкие, неочевидные для читателя искажения в беллетриции обычно смотрели сквозь пальцы. Однако в момент бюрократического вдохновения Совет жанров ловким финтом наделил департамент правосудия полномочиями расследовать индивидуальные проступки персонажей. Обвинение Дэвида Копперфильда в убийстве собственной первой жены стало самым большим их успехом — спешу добавить, дело происходило еще до меня, — и беллетриция, будучи не в силах спасти его, могла только ввести другого персонажа на его место. Они и прежде пытались добраться до Макса де Винтера, но нам всегда удавалось их переиграть. Подделка страхового свидетельства! Верилось с трудом.
— Ты предупредил Грифона?
— Он работает над очередной апелляцией Феджина.
— Пусть займется. Нельзя оставлять это дилетантам. А что с Гамлетом? Его уже можно отправить назад?
— Ну… не совсем, — замялся Зарк.
— Он начинает меня доставать, — призналась я. — А датчане тут подлежат аресту. Я не могу до бесконечности занимать его фильмом Мела Гибсона!
— Вот бы Мел Гибсон сыграл меня, — мечтательно протянул Зарк.
— По-моему, Гибсон плохих парней не играет, — заметила я. — Скорее тебя сыграл бы Джеффри Раш или кто-нибудь в этом роде.
— И то неплохо. А этот кекс ничей?
— Бери на здоровье.
Зарк отрезал себе большой кусок кекса, откусил и продолжил:
— Ладно, к делу. Мы сумели уговорить семейку Полония явиться на разбирательство по поводу незаконной переделки ими «Гамлета».
— Как вам это удалось?
— Пообещали Офелии собственную книгу. Текст вернулся в исходный вид, так что все в порядке.
— Значит, можно отослать Гамлета назад?
— Пока нельзя, — ответил Зарк, пряча беспокойство за сдуванием с плаща воображаемой пылинки. — Понимаешь, Офелия теперь психует по поводу одной из измен Гамлета. С какой-то женщиной, которую, как она считает, зовут Хенна Аплтон. Ты ничего об этом не слышала?
— Нет. Ничего. Ни словечка. Ни намека. В жизни не знала никого по имени Хенна Аплтон. А что?
— Я надеялся, ты мне подскажешь. В общем, она совсем свихнулась и угрожала утопиться в первом, а не в четвертом акте. Думаю, нам удалось вправить ей мозги. Но пока мы этим занимались, произошло враждебное слияние.
Я громко выругалась, Зарк аж подскочил. В Книгомирье ничего не происходит само по себе. Книжные слияния, при которых одна книга присоединяется к другой для коллективного усиления повествовательного преимущества собственных сюжетных линий, по счастью редки, но случаются. Наиболее прославленное слияние в шекспириане — это объединение «Дочерей Лира» и «Сыновей Глостера» в «Короля Лира». Другие потенциальные слияния, такие как «Много шума в Вероне» и «Строптивая в летнюю ночь» были отвергнуты еще на стадии планирования. На распутывание сюжетов уходят месяцы, если это вообще возможно сделать. «Король Лир» настолько сопротивлялся распутыванию, что пришлось оставить его как есть.
— И кто у нас слился с «Гамлетом»?
— Ну, теперь пьеса называется «Эльсинорские насмешницы». Фальстаф преследует Гертруду по всему замку, а миссис Пейдж, Форд и Офелия обводят его вокруг пальца. Лаэрт нынче король фей, а Гамлету остался мелкий эпизод в шестнадцать строк, где он обвиняет доктора Кайюса и Фентона в том, что те сговорились убить его отца за семьсот фунтов.
— И на что это похоже? — простонала я.
— Сначала долго-долго не смешно, а когда становится смешно, все уже умерли.
— Ладно, — сдалась я. — Попробую и дальше развлекать Гамлета. Сколько понадобится времени на распутывание пьесы?
Зарк поморщился и втянул воздух сквозь зубы, как инженеры-теплотехники, когда назначают цену за новый паровой котел.
— В том-то и проблема, Четверг. Боюсь, мы вообще не сумеем ее распутать. Случись это где-нибудь еще, а не в оригинале, мы бы просто уничтожили экземпляр, и дело с концом. Помнишь, сколько мы намучились с «Королем Лиром»? Вряд ли нам больше повезет с «Гамлетом, принцем датским».
Я села и обхватила голову руками. «Гамлета» нет. Потеря слишком чудовищная, чтобы уместиться в сознании.
— Сколько у нас осталось до того, как «Гамлет» начнет меняться? — спросила я, не поднимая головы.
— Дней пять, максимум шесть, — тихо ответил Зарк. — После этого развал пойдет по нарастающей. Через две недели пьеса в том виде, в каком мы ее знаем, перестанет существовать.
— Ведь должен же быть выход!
— Мы все испробовали. Ситуация тупиковая, если только у тебя в запасе нет другого Уильяма Шекспира.
Я выпрямилась.
— Что ты сказал?
— Выхода нет.
— Нет, что ты сказал потом?
— Запасной Уильям Шекспир?
— Да. И как это поможет?
— Поскольку первых экземпляров ни «Гамлета», ни «Насмешниц» не сохранилось, свеженаписанные автором пьесы и станут оригиналами. А с их помощью мы перезагрузим фабулятор по новой. Проще некуда.
По моему лицу неудержимо расползалась улыбка, но Зарк смотрел на меня в замешательстве.
— Четверг, Шекспир умер в тысяча шестьсот шестнадцатом году!
Я встала и похлопала его по плечу.
— Возвращайся в контору и следи, чтобы не стало хуже. А Шекспира оставь мне. Кстати, никто не выяснил, из какой книги взялся Хоули Ган?
— Мы задействовали все доступные силы, — ответил Зарк, по-прежнему несколько озадаченный. — Но осталось еще много непросмотренных романов. Хоть намекни, где искать!
— Ну, он не слишком многогранен, так что шедевры я оставила бы в покое. Начала бы с политических триллеров и шпионских романов.
Зарк сделал пометку в блокноте.
— Хорошо. Еще проблемы есть?
— Есть, — ответил император. — Симпкин из «Глостерского портного» — сущее наказание. По-видимому, портной позволил всем своим мышам сбежать, и теперь Симпкин не отдает ему вишневый шелк. А если камзол мэра не будет готов к Рождеству, придется выплачивать дикую неустойку.
— Заставьте мышей сшить камзол. Они ж там ничего не делают.
Он вздохнул.
— Хорошо, дам им пинка. — Он взглянул на часы. — Ладно, мне пора. Уничтожение планеты Трааль назначено на четыре, а я уже опаздываю. Как по-твоему, лучше поджарить их за миллисекунду старым добрым заркийским лучом смерти или пригнать им на орбиту астероид, растянув драму минимум на шесть глав, дабы у них хватило времени придумать остроумный способ победить меня?
— Астероид интереснее.
— Мне тоже так кажется. Ладно, до встречи.
Я помахала ему рукой на прощание, и он вместе с двумя телохранителями испарился из моего мира и вернулся в свой, где ему и полагается быть. Нам и реальных тиранов вполне хватает.
Не успела я представить себе возможный антураж пьесы «Эльсинорские насмешницы», как вдруг опять послышалось жужжание и в кухне снова вспыхнул свет. Предо мной, надменно взирая на меня, в плаще с высоким воротом и т. д. и т. п. стоял император Зарк.

Глава 18
И снова император Зарк

ПРЕЗИДЕНТ ДЖОРДЖ ФОРМБИ ОТКРЫВАЕТ ФАБРИКУ ПО ПРОИЗВОДСТВУ МОТОЦИКЛОВ
Вчера президент открыл в Ливерпуле фабрику «Брау-Вин-сент-Нортон», обеспечив этому округу желанные рабочие места. Модернизированная фабрика, намеревающаяся производить около тысячи высококачественных туристических и гоночных машин еженедельно, по словам президента, «просто офигительна»! Президент, давний поклонник мотоциклов, проехался на одном из новых «винсент-супертень» по испытательному треку, достигнув, как говорят, скорости в 120 миль/час к явному беспокойству свиты, поскольку главе государства уже стукнуло 80 лет. Затем наш Джордж весело исполнил «Гонки ТТ», напомнив слушателям те времена, когда он выиграл кубок туристического клуба острова Мэн на опытной модели мотоцикла «радуга».
«ЖАБ», 9 июля 1988 г.

— Ты что-то забыл? — спросила я.
— Да. Как называется кекс твоей мамы?
— «Баттенберг».
Зарк достал ручку и записал на манжете.
— Отлично. Ну тогда пока.
— Всего хорошего.
— Ладно.
— Что-то еще?
— Да.
— И?
— Ну… это…
— Что?
Император Зарк прикусил губу, нервно огляделся по сторонам и шагнул ближе. Хотя в прошлом он подавал мне поводы для недовольства — я даже пару раз на время лишала его жетона беллетриции за «общую некомпетентность», — на самом деле он мне очень нравился. Внутри собственных книг он являлся чудовищем, садистом, уничтожавшим миллионы с ужасающей безжалостностью, но вне романов оставался человеком со своими треволнениями, навязчивыми страхами и странными привычками, многие из которых, видимо, проистекали из строгого воспитания, обеспеченного ему матушкой, императрицей Заркиной.
— Понимаешь, — замялся он, не зная, как начать, — тебе ведь известно, что прямо сейчас, пока мы разговариваем, пишется шестой роман из цикла об императоре Зарке?
— «Зарк. Конец Империи»? Да, слышала. А в чем дело?
— Я только что прочел предварительный набросок сюжета, и, похоже, Галактический Свободный Альянс меня победит!
— Прости, император, я пока не понимаю, где тут загвоздка. Тебя что, беспокоит потеря империи?
Он подошел еще ближе.
— Если так нужно для сюжета, то нет. Но меня несколько напрягает предполагаемый финал. Я не стану протестовать, если меня выбросят в космос в неуправляемой имперской яхте или высадят на необитаемую планету, но автор задумал публичную казнь!
Он уставился на меня, потрясенный чудовищностью перспективы.
— Ну, если он так решил…
— Четверг, ты не понимаешь. Меня собираются уничтожить. Списать! Я не уверен, что перенесу это.
— Император, — сказала я, — если персонаж отжил свое, то отжил. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я пошла и отговорила писателя?
— А ты можешь? — распахнул глаза Зарк. — Правда можешь?
— Нет. Нельзя, чтобы персонажи указывали автору, что писать. Кроме того, в своих книгах ты действительно исчадие ада, тебя просто необходимо покарать.
Зарк выпрямился во весь рост.
— Понятно, — сказал он наконец. — Что же, я могу решиться на крайние меры, если ты хотя бы не попытаешься убедить мистера О'Пера. Я ведь на самом деле не злой, меня таким написали!
— Еще раз услышу подобное, — ответила я, начиная закипать, — посажу тебя под книжный арест по обвинению в подстрекательстве к мятежу!
— О черт, — резко упал духом император, — ты ведь можешь.
— Могу. Но не стану, потому что мне лень. Однако если я услышу еще что-нибудь в подобном роде, то предприму шаги. Ты понял?
— Да, — смиренно ответил Зарк и без дальнейших разговоров испарился.

Глава 19
Охота на клонированного Уилла

ЛИДЕР ОППОЗИЦИИ ПОДВЕРГАЕТ ГАНА УМЕРЕННОЙ КРИТИКЕ
Вчера лидер оппозиции мистер Редмонд Почтаар подверг правительство Гана умеренной критике, указав, что, возможно, канцлеру не удастся адекватно отреагировать на экономические жалобы населения. Мистер Почтаар заявил, что «датчане виноваты в бедах страны не более, чем шведы», а затем поставил под вопрос политическую независимость Гана, указав на его тесную связь с «Голиафом» и поддержку со стороны корпорации. В ответ канцлер Ган поблагодарил Почтаара за напоминание о шведах, которые «явно что-то замышляют», и намекнул, что мистер Почтаар сам пользуется поддержкой Совета по продаже тостов.
«Слепень», 17 июля 1988 г.

В воскресенье полагается отдыхать, но ко мне это не относится. С утра я играла в гольф с Брэкстоном. Вне работы он оказался таким милым джентльменом, что лучше и желать нельзя. Он с наслаждением обучал меня азам гольфа, и мне пару раз удалось неплохо попасть по мячу: тот чвакнул и полетел прямо, как стрела, — и внезапно я поняла, из-за чего весь сыр-бор. Однако мы не просто развлекались и махали клюшками. На Брэкстона давил Скользом, а на того, полагаю, в свою очередь давил кое-то повыше. Между упражнениями и попыткой извлечь мой мяч из лунки Брэкстон признался, что не в силах вечно удерживать Скользома пустыми обещаниями скорого отчета о якобы проделанной мною работе по делу о валлийском сыре, и посоветовал мне, ради моей же пользы, хотя бы притвориться, будто я разыскиваю запрещенные книги вместе с ТИПА-14. Я пообещала исполнить его просьбу, и мы отправились пропустить стаканчик у девятнадцатой лунки, где какой-то здоровенный тип с красным носом, видимо Старейший Член Клуба, попотчевал нас анекдотами.

В понедельник утром меня разбудило бормотание Пятницы. Он стоял в своей кроватке и пытался дотянуться до занавески. Заметив мамино шевеление, дитятко поинтересовалось, не соблаговолю ли я, раз уж проснулась, снести его вниз, где он поиграет, пока готовится завтрак. Ну, естественно, он выразился не совсем так, просто выдал очередную порцию «Reprehenderit in voluptate velit id est mollit», но я-то поняла, о чем речь.
Не найдя повода отказать, я надела халат и понесла малыша вниз, попутно прикидывая, кому поручить его на сегодня. Поскольку я и так уже едва не подралась с Джеком Дэррмо, мне не хотелось, чтобы сын присутствовал при дальнейших мамочкиных эскападах.
Родительница моя уже встала.
— С добрым утром, мама, — весело сказала я. — Как ты себя нынче ощущаешь?
— Боюсь, с утра не получится, — сразу же ответила она на мой незаданный вопрос, — но, возможно, я смогу посидеть с ним после пяти.
— Была бы весьма признательна, — отозвалась я, просматривая «Крота» и помешивая кашку.
Ган выдвинул датчанам ультиматум: либо датское правительство оставит все попытки дестабилизировать Англию и подорвать нашу экономику, либо Англия отзовет своего посла, ибо иного выбора у нее не останется. Датчане ответили, что не понимают, о чем речь, и потребовали снять эмбарго на датские товары. Ган в гневе засыпал их встречными претензиями, установил двухсотпроцентную пошлину на импорт датского бекона и перекрыл все пути сообщения.
— Duis aute irure dolor est! — возопил Пятница.
— Спокойно. Сейчас все будет.
— Плик! — сердито заявил Алан, возмущенно указывая на свою пустую миску.
— Подождешь, — отрезала я.
— Плик-плик! — свирепо ответил он, делая шаг ко мне и угрожающе разевая клюв.
— Только попробуй, — сказала я, — и будешь искать нового хозяина уже с витрины «Пита и Дэйва».
Алан угрозу понял и клюв закрыл. «Пит и Дейв», местный зоомагазин, специализировался на генетически восстановленных животных, и я не шутила. Нахал уже пытался клюнуть маму, и даже местные собаки его боялись.
В этот момент задняя дверь отворилась и вошел Джоффи. Но не один. Его сопровождало нечто неописуемое, более всего походившее на грязный и тощий мешок с костями, покрытый грубой рясой.
— Ага! — сказал Джоффи. — Мамуля и сестричка. Все в сборе. Это святой Звлкикс. Ваша милость, это моя мать, миссис Нонетот, а это моя сестра Четверг. 
Святой Звлкикс подозрительно воззрился на меня из-под густой завесы сальных черных волос.
— Добро пожаловать в Суиндон, — вежливо присела в книксене мама. — Позавтракать не хотите, мистер Звлкикс?
— Он только по-староанглийски говорит, — встрял Джоффи. — Дайте я переведу. Эй ты, свиное рыло, жрать будешь или как? 
— Аххх!  — отозвался монах и сел за стол.
Пятница уставился на него в некотором недоумении, затем снова завел свое «лорем ипсум», и тут уж монах недоуменно уставился на него.
— Как дела? — спросила я.
— Отлично, — ответил Джоффи, наливая кофе себе и святому Звлкиксу. — Нынче утром он снимается в рекламном ролике для Совета по продаже тостов, а в четыре появится в шоу Эдриена Выпендрайзера. Также он приглашен на Суиндонский конгресс дерматологов в отеле «Финис»: некоторые из кожных болезней, на которые он жалуется, неизвестны науке. Я и подумал, что надо привести его повидаться с тобой. Понимаешь, он исполнен мудрости.
— Сейчас только восемь утра! — воскликнула мама.
— Святой Звлкикс встает на рассвете во искупление грехов, — объяснил Джоффи. — Он провел все воскресенье, толкая носом арахис вокруг Центра Брунела.
— А я все воскресенье играла в гольф с Брэкстоном Хиксом.
— Ну и как?
— По-моему, нормально. Поскольку я немного умею играть в крокет, то совсем уж полным чайником не выглядела. Знаешь, у Брэкстона, оказывается, шестеро детей!
— Так как насчет немножко мудрости? — просияла мама. — Меня очень интересует мудрость тринадцатого века!
— Ладно, — сказал Джоффи — Ты, старый хрыч! А ну-ка, выдай нам пару пророчеств! 
— Засунь их себе в задницу. 
— Что он сказал?
— Ну… что помедитирует над этим.
— Хорошо, — сказала мама, известная своим гостеприимством и способная приготовить завтрак, почти не заглядывая в кулинарную книгу. — Коль скоро вы наш гость, святой Звлкикс, то чего бы вам хотелось на завтрак?
Святой Звлкикс уставился на нее.
— Поесть, — повторила мама, помогая себе жестами.
Похоже, это сработало.
— А у твоей матушки крепкие грудки для тетки средних лет, круглые и не вислые. Я бы не прочь поиграть с ними, как пекарь с тестом. 
— Что он сказал?
— Что будет весьма благодарен за бекон с яйцом, — ответил Джоффи и быстро повернулся к святому Звлкиксу. — Еще один вяк, солнышко, и я опять запру тебя на ночь в погребе. 
— Что ты ему сказал?
— Поблагодарил за то, что он посетил ваш дом.
— А.
Мама поставила на плиту большую сковороду, разбила туда несколько яиц и отправила следом большие ломти бекона. Скоро запах жареной грудинки поплыл по дому и привлек не только сонного ДХ-82, но также Гамлета и леди Гамильтон, старательно прикидывавшихся, будто спали порознь.
— Ути-пуси,  — выдал святой Звлкикс, как только увидел Эмму. — Это что за киска с крепеньким задком? 
— Он желает вам… хм… обоим доброго утра, — перевел Джоффи, заметно передернувшись. — Святой Звлкикс, это леди Гамильтон и Гамлет, принц датский.
— Если ты выпустишь этих щеночков, — продолжал святой, пялясь на Эммино декольте, — я возьму того, с коричневым носиком. 
— Доброе утро, — без улыбки произнес Гамлет. — Еще посмеешь сквернословить в присутствии доброй леди Гамильтон, и я вышвырну тебя отсюда и заколю кинжалом. 
— Что там принц говорит?  — не понял святой Звлкикс.
— Да, — поддержал его Джоффи, — что он сказал?
— Это Courier Bold, — пояснила я, — традиционный язык Книгомирья. Он сказал, что, будучи джентльменом, не может позволить святому Звлкиксу относиться к леди Гамильтон непочтительно.
— Что говорит твоя сестра?  — спросил святой Звлкикс.
— Она говорит, если ты еще раз наедешь на Гамлетову цыпу, он тебе нос с харей сровняет. 
— Ой. 
— Что ж, утро и правда получается очень добрым! — сказала мама.
— Коли так, — вставил Джоффи, уловив подходящий момент, — можно, чтобы святой Звлкикс остался у вас до обеда? В десять я должен читать проповедь сестрам Вечной Пунктуальности, и, если я опоздаю, они закидают меня молитвенниками.
— Ни в коем разе, сын мой, — сказала мама, переворачивая грудинку. — Почему бы тебе не взять святого Звлкикса с собой? Уверена, его благочестие произведет впечатление на монахинь.
— Тут кто-то говорит о монашках?  — заинтересовался святой Звлкикс.
— Не понимаю, как ты попал в святые,  — упрекнул его Джоффи. — Еще пикнешь, и я лично прогоню тебя пинками до самого тринадцатого века! 
Пожав плечами, святой Звлкикс запихал в пасть порцию яичницы с беконом и громко рыгнул. Пятница сделал то же самое и покатился со смеху.

Вскоре все разошлись. Джоффи все равно не мог присмотреть за Пятницей, а святой Звлкикс просто не сумел бы, так что выбора не оставалось. Стоило маме отыскать свою шляпку, пальто и ключи и выйти за порог, как я рванула наверх, оделась и вчиталась в «Брэдшоу против кайзера», дабы попросить супругу командора посидеть с Пятницей до полдника. Мама отбыла на весь день, Гамлет уже знал, что Мелани горилла, а Эмме с Бисмарком и вовсе не пристало жаловаться, поскольку сами они являлись давно умершими историческими персонажами, и я сочла данный вариант наиболее удобным. Конечно, я действовала против правил, но с Гамлетом на шее и неопределенным будущим всего мира впереди мне было уже не до того.
Мелани с радостью согласилась меня подстраховать. Как только она надела желтое платье в горошек, я перенесла ее из Книгомирья к маме в гостиную, которую миссис Брэдшоу нашла очень изысканной. Особенно ей понравились французские занавеси. Она дергала за шнур, глядя, как они поднимаются и опускаются, когда вошла Эмма.
— Леди Гамильтон, — объявила я, — это Мелани Брэдшоу.
Мел протянула лапищу, Эмма нервно пожала ее, словно ожидая, что Мелани ее укусит.
— К-как поживаете? — выдавила она. — Никогда прежде меня не представляли обезьяне.
— Примату, — с готовностью поправила ее Мелани. — У обезьян, как правило, имеется хвост, они обитают на деревьях и принадлежат к семейству Hylobatidae, Cebidae и Cercopithecidae. Мы с вами, как и все крупные приматы, принадлежим к семейству Pongidae. Я горилла. Точнее, горная горилла, Gorilla gorilla beringei, из тех, что обитают на склонах вулкана Вирунга. Обычно мы называем наши места Британской Восточной Африкой, но я не в курсе, как обстоят дела сейчас. Вы никогда там не бывали?
— Нет.
— Очаровательное место. Именно там мы познакомились с Траффордом — это мой муж. Он вместе со спутниками прорубался сквозь подлесок в предыстории «Брэдшоу на большой охоте» (Коллинз, 1878, 4/6d, с иллюстрациями), как вдруг поскользнулся на тропе и упал в расщелину, где я принимала ванну.
Она подхватила Пятницу, и тот зафыркал от удовольствия.
— Я ужасно смутилась. Ведь я сидела в бегущей воде в чем мать родила, но — никогда этого не забуду! — Траффорд вежливо извинился и отвернулся, дав мне возможность нырнуть в кусты и одеться. Я вышла спросить, не нужно ли ему указать дорогу к цивилизации — Африка тогда была мало исследована, понимаете, — и мы с ним разговорились. Слово за слово, и не успела я опомниться, как он пригласил меня на ужин. С тех пор мы не расстаемся. Вам это не кажется глупым?
Эмма припомнила, как безжалостно полоскала пресса ее отношения с адмиралом лордом Нельсоном.
— Нет, по-моему, очень романтично.
— Ладно, — хлопнула я в ладоши. — Я вернусь к трем. Никуда не выходите, и если кто-то позвонит в дверь, пусть Эмма или Гамлет спросят, кто там. Ладно?
— Конечно, — ответила Мелани. — Не выходить, на звонки не отвечать. Все просто.
— И не качаться на занавесках и люстре — они не выдержат.
— Ты хочешь сказать, я крупновата?
— Вовсе нет, — торопливо сказала я. — Просто в реальном мире все по-другому. В корзине полно фруктов, в холодильнике свежие бананы. Понятно?
— Без вопросов. Удачного тебе дня.

Я въехала в город и, увильнув от нескольких газетчиков, все еще жаждавших взять у меня интервью, вошла в здание ТИПА, заново перекрашенное с момента моего последнего визита. В розовато-лиловых тонах оно выглядело чуть повеселее, но не особенно.
— Агент Нонетот? — встретил меня молодой и пылающий служебным рвением агент ТИПА-14 в жестком черном комбинезоне, дополненном кевларовым бронежилетом, армейскими ботинками и бросающимся в глаза табельным оружием.
— Да.
Он отдал мне честь.
— Майор Зануддер, ТИПА-14. Как я понимаю, вы приписаны к нам для поиска вредоносной датской литературы.
Он так жаждал выполнить свой долг, что меня аж передернуло. К его чести, он бы с тем же пылом бросился спасать жертв наводнения. Просто юноша выполнял приказ, не раздумывая. Подобные люди вершили дела куда худшие, нежели уничтожение датской литературы. К счастью, он не застал меня врасплох.
— Рада вас видеть, майор. У меня имеются сведения, что по этому адресу может храниться несколько экземпляров запрещенных книг.
Я протянула ему листок бумаги, и он жадно пробежал его глазами.
— Мемориальная библиотека Альберта Швейцера? Едем прямо сейчас.
Он снова четко отсалютовал мне, развернулся кругом и был таков.
Я отправилась в отдел литтективов и застала Безотказэна за упаковкой романов Карен Бликсен в картонную коробку.
— Привет! — бросил он, перехватывая коробку шпагатом. — Как дела?
— Отлично. Снова в строю.
Безотказэн улыбнулся, отложил ножницы и веревку и протянул мне руку.
— Отлично! Слышала последние новости? К списку запрещенных датских писателей добавили Дафну Фаркитт.
— Но… Фаркитт не датчанка!
— Фамилия ее отца была Фаркиттсен, так что для Гана и его кретинов она вполне себе датчанка.
Интересный поворот. Романы Фаркитт писала совершенно кошмарные, но сжигать их — это уж слишком.
— Ты нашла способ вывезти все эти запрещенные книги из Англии? — спросил Безотказэн, заматывая скотчем коробку с томиками «Из Африки». — Вместе с Фаркитт и всем остальным нам понадобится примерно десять грузовиков.
— Я работаю над этим вопросом, — сказала я, хотя пока ровным счетом ничего не сделала.
— Отлично! Мы осуществим переброску, как только ты скажешь. Ну, о чем бы ты желала услышать от меня в первую очередь? О последней автомобильной перестрелке Монтекки с Капулетти или о том, каким писателям в следующий раз выпадет проходить тест на наркотики?
— Ни то ни другое, — ответила я. — Расскажи мне все, что знаешь о клонировании Шекспира.
— Нам пришлось отодвинуть это на последнее место в списке приоритетов. Да, расследование весьма интригующее, но с точки зрения закона и порядка совершенно бессмысленное: все, кто принимал участие в их воспроизводстве, либо слишком… покойны, либо слишком стары, чтобы пойти под суд.
— Это скорее для Книгомирья, — ответила я, — но дело серьезное, честное слово.
— Ну, если так, — начал Безотказэн, который слишком хорошо знал меня, чтобы думать, будто я напрасно трачу свое или чужое время, — сейчас у нас три Шекспира, всем от пятидесяти до шестидесяти… положи эти томики Андерсена вон в ту коробку, ладно? Если их и клонировали, то это имело место в лихие тридцатые, когда кругом творилось черт-те что, когда люди воображали, будто можно сконструировать четырехногого олимпийского бегуна, пловца с настоящими ластами и так далее в том же духе. Первый клон Уилла всплыл на поверхность в пятьдесят втором, когда в Тенбери-Уэлс случайно застрелили мистера Шокспира. За этим последовала необъяснимая смерть мистера Шекспера в пятьдесят восьмом и мистера Шогспора в шестьдесят девятом. Есть и другие…
— И как ты думаешь, почему?
— Сдается мне, — протянул Безотказэн, — кто-то пытался синтезировать великого драматурга, чтобы он написал еще несколько гениальных пьес. Затея, конечно, противозаконная и аморальная, но в перспективе она могла принести огромную пользу всем шекспироведам мира. Хотя отсутствие молодых Шекспиров наводит на мысль, что эксперимент давно прерван.
Некоторое время я молча переваривала полученную информацию. Генетическое клонирование людей находилось под строжайшим запретом. Ни одна коммерческая лаборатория не осмелилась бы на такое, да и ресурсы для этого имелись только у крупных биоинженерных компаний. Но если эти шекспировские клоны выжили, то нельзя исключить наличие других. И поскольку настоящий Шекспир давным-давно умер, исправить ситуацию с «Эльсинорскими проказницами» под силу только его реконструированному двойнику.
— А разве это не в юрисдикции ТИПА-13? — сказала я наконец.
— Официально — да, — ответил Безотказэн, — но ТИПА-13 на таком же голодном пайке, как и мы. Агент Брекекекс слишком занят миграциями мамонтов и химерами, ему только клонированных елизаветинских драматургов не хватало.
Брекекекс был неандертальцем, начальником инспекции по клонированию. Воссозданный «Голиафом» на законном основании, он являлся идеальным руководителем для ТИПА-13.
— Ты говорил с ним? — спросила я.
— Он неандерталец, — ответил мой напарник. — Они не разговаривают, если нет острой необходимости. Я несколько раз пытался подъехать к нему, но он просто этак странненько смотрит на тебя и продолжает лопать живых жуков из бумажного пакета.
— Со мной он будет говорить, — заверила я. Будет-будет. Я до сих пор у него в долгу, поскольку он выручил меня во время разборки со Скользомом. — Проверю, на месте ли он.
Я сняла трубку, сверилась со справочником внутренних номеров и позвонила.
Параллельно я наблюдала, как Безотказэн пакует остальные запрещенные книги. Если его поймают, ему конец. В том, что литтектива могут посадить за попытку защитить фаркиттовский «Канон любви», присутствовала некая ирония. И потому он нравился мне все больше. Никто из моих коллег никогда сознательно не повредил ни одной книги. Любой из нас лучше уволится, чем сожжет хоть один том. Любой.
— Так, — сказала я, вешая трубку — Мне сообщили, что он в Центре Брунела. Там химера. Думаю, мы успеем его перехватить.
— А где конкретно?
— Если там химера, то просто пойдем на вопли.

Глава 20
Химеры и неандертальцы

Клонирование неандертальцев было предпринято ради получения в качестве подопытных кроликов живых существ, физиологически предельно близких к человеку, но, согласно букве закона, людьми не являющихся. Эксперимент оказался беспрецедентно успешным — и одновременно провальным. Впрочем, к разочарованию «Голиафа», даже самые косные представители медицинской науки выступили категорически против проведения опытов над разумными и наделенными членораздельной речью существами. Поэтому первую партию неандертальцев из подопытных кроликов переквалифицировали в пушечное мясо. Однако и этот проект пришлось положить под сукно, поскольку в ходе тренировок обнаружилось, что для военной службы неандертальцам катастрофически не хватает агрессивности. Впоследствии они были постепенно включены в социум как дешевая рабочая сила и торжественно освобождены от уплаты налогов. Это была самая большая глупость человека разумного.
ГЕРХАРД ФОН СПРУТТ.
Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

В Центре Брунела было, как всегда, не протолкнуться. Озабоченные покупатели переходили от павильона к павильону и пытались торговаться, хотя цены на одинаковый товар начальство установило на несколько месяцев вперед. Народ, однако, не унимался.
— А откуда такой интерес к отксерокопированным Бардам? — полюбопытствовал Безотказэн, пока мы пересекали канал.
— У нас в Книгомирье наметился некоторый кризис.
Я вкратце изложила ему метаморфозы пьесы, прежде известной как «Гамлет», и у моего напарника глаза на лоб полезли.
— Ни фига себе! — после некоторого молчания выдал он. — Я-то думал, это у нас работа необычная!
Мы недолго искали мистера Брекекекса. Спустя несколько минут раздался душераздирающий вопль ужаса. За ним второй. И внезапно обезумевшая толпа опрометью рванула прочь от пересечения Кэнал-уок и Бридж-стрит. Мы двинулись против течения, переступая через брошенные покупки и потерянные ботинки. Вскоре обнаружилась и причина паники. В мусорном бачке рылась в поисках вкусненького причудливая синтетическая тварюга, на сленге ТИПА-13 — химера. Генетическая революция, подарившая нам возможность сколько угодно заменять изношенные органы и воссоздавать дронтов и прочих исчезнувших с лица Земли животных в качестве домашних питомцев, имела и обратную сторону. Стали появляться абсолютно невообразимые существа, не принадлежащие ни к одной из ветвей эволюции. Их наделали забавы ради любители генного расщепления, неспособные понять, что не стоит играть в Господа Бога у себя в огороде.

Толпа быстро рассосалась, и мы с Безотказэном уставились на странную тварь, которая, пуская слюни, рылась в мусорном контейнере. Размер и задние ноги она взяла от козы, но этим сходство с мелким рогатым скотом и ограничивалось. Хвост и передние лапы напоминали ящерицу, а в очертаниях головы угадывалось нечто кошачье. Помогая себе многочисленными щупальцами, зверюга с шумом пожирала газетный кулек из-под жареной рыбы. Слюна из ее беззубого рта обильно капала на мостовую. Наиболее распространенным продуктом нелегального творчества генетиков являлись птицы. Поскольку пернатые изначально довольно близки друг другу, они и получались неплохо, независимо от того, откуда росли руки у изготовителя. Иногда удавалось сделать сносного песолисоволка или домашнего котопарда, имея в лучшем случае диплом о среднем образовании. Но к полному запрету на клонирование привело межродовое скрещивание. Гибриды ящериц и млекопитающих явно выходили за границы допустимого. Однако увлечение на этом не заглохло, просто любители подобных забав ушли в подполье.
Тварь порылась лапой в баке, нашарила остатки шизбургера, уставилась на добычу всеми пятью глазами и затолкала ее в пасть. Затем плюхнулась на мостовую и наполовину пошаркала, наполовину поползла к очередному баку, непрестанно шипя по-кошачьи и шлепая щупальцами.
— О господи, — пробормотал Безотказэн, — у нее же человеческая рука!
Это соответствовало истине. Именно остаточные человеческие черты делали химер особенно мерзкими. Зачастую они являли собой неудачные попытки генетиков-любителей заменить утраченных возлюбленных или создать себе ребенка.
— Отвратительно? — послышался голос совсем рядом. — И что отвратительнее, тварь или творец?
Я обернулась и увидела приземистого угрюмого неандертальца в светлом костюме и фетровой шляпе на круглой голове. Мы уже встречались несколько раз. Это был Бартоломью Брекекекс, глава Уэссекского филиала ТИПА-13.
— Оба, — ответила я.
Брекекекс еле заметно кивнул. Рядом, скрипнув тормозами, остановился синий лендровер ТИПА-13. Оттуда повыпрыгивали полицейские и начали было оттеснять нас, но Брекекекс сказал:
— Они со мной.
Неандерталец сделал несколько шагов вперед, и мы вместе подошли к твари на расстояние вытянутой руки.
— Рептилия, коза, кот, человек, — прошептал неандерталец, садясь на корточки и рассматривая зверюгу, увлеченно исследовавшую пакет из-под чипсов при помощи раздвоенного языка.
— Глаза как у насекомого, — заметил агент ТИПА-13, держа на сгибе локтя дротиковое ружье.
— Великоваты. Больше напоминают глаза той химеры, которую мы застукали на эстраде. Помните, ту, вроде гигантского хомяка?
— Тот же изготовитель?
Неандерталец пожал плечами.
— Глаза аналогичные. Сами знаете, как они любят обмениваться деталями.
— Возьмем образец и сравним. Может, и выйдем на него. А это похоже на человеческую руку, да?
Красная, в цыпках, рука размером не превышала детскую. Пальцы беспорядочно шевелились, пока не нащупывали какой-нибудь предмет, и тогда уже хватали крепко.
— Выдает возраст, — сказал Брекекекс. — Лет пять.
— Взять это живьем, сэр? — спросил оперативник, поднимая ствол дротикового ружья и ожидая приказа.
— Нет. Отправить домой.
Агент зарядил дротик, сдвинул затвор, прицелился как следует и выстрелил. Химера не вздрогнула — полноценная нервная система слишком сложная штука, и ее не под силу создать даже самым талантливым дилетантам от генной инженерии, — но перестала обгрызать кору с ближайшего дерева и несколько раз дернулась, прежде чем лечь и задышать медленнее. Неандерталец подошел ближе, взял тварь за грязную руку и держал, пока жизнь уходила из нее.
— Иногда, — тихо сказал неандерталец, — иногда приходится страдать невинным.
— Деннис! — донесся полный панического ужаса голос из собравшейся вокруг толпы. Голос осекся, когда дыхание твари почти совсем остановилось. — Деннис, папа волнуется! Где ты?
И без того печальная сцена стала еще тяжелее. Бородатый мужчина в белой футболке вбежал в круг, посреди которого лежала умирающая тварь, и уставился на нее с выражением тупого ужаса.
— Деннис?
Он упал на колени рядом со своим созданием, которое теперь дышало коротко и прерывисто. Человек открыл рот и испустил вопль столь душераздирающего горя, что у меня внутри все перевернулось. Такое не подделаешь. Это был истинный крик души.
— Зачем вы убили его? — скулил он, обнимая умирающую тварь. — Зачем?
Оперативник хотел оттащить создателя Денниса прочь, но неандерталец задержал его.
— Не надо, — веско сказал он. — Оставьте его на минутку.
Агент пожал плечами и направился к лендроверу за мешком для трупов.
— Каждый раз, когда мы это делаем, мы как будто убиваем одного из своих, — тихо проговорил Брекекекс. — Где вы были, мисс Нонетот? В тюрьме?
— Ну почему все думают, что я сидела?!
— Потому что, когда мы виделись в последний раз, вы направлялись прямиком в тюрьму или в могилу. Но вы живы.
Создатель Денниса сидел, раскачиваясь взад-вперед, и оплакивал смерть своего творения.
Агент вернулся с мешком и напарницей, которая мягко отстранила мужчину от трупа и зачитала ему права. Тот ничего не слышал.
— Только подпись на бумажке охраняет неандертальцев от полного уничтожения. Вот и вся разница между ней, — Брекекекс указал на тварь, — и нами. Чтобы внести нас в список запрещенных существ и назвать химерами, даже не требуется постановления парламента.
Два оперативника раскрыли мешок и положили туда труп химеры. Мы отвернулись.
— Помните Безотказэна Проста? — спросила я. — Моего напарника из литтективов?
— Конечно, — ответил Брекекекс. — Мы познакомились у вас на свадьбе.
— Как поживаете? — произнес Безотказэн.
Брекекекс молча уставился на него. Неандертальцы не утруждали себя принятыми среди людей бессмысленными ритуалами.
— Неплохо, — выдавил он наконец стандартный ответ.
Сам того не подозревая, Безотказэн в очередной раз напомнил Брекекексу о приниженном положении неандертальцев в обществе, где доминируют сапиенсы.
— Он не хотел вас обидеть, — заявила я без обиняков, как всегда говорят неандертальцы. — Нам нужна ваша помощь, Брек.
— Тогда мы с радостью окажем ее вам, мисс Нонетот.
— Что я такого сказал? — спросил Безотказэн, когда мы направились к скамейке.
— Потом объясню.
Брек сел. Подъехал второй синий лендровер ТИПА-13, а следом за ним две полицейские машины для разгона любопытствующей толпы. Неандерталец извлек аккуратный пакетик из вощеной бумаги и развернул его. Внутри помещался его обед: два яблока-падалицы, небольшой мешочек живых жуков и кусок сырого мяса.
— Жучка не хотите?
— Нет, спасибо.
— Какую помощь мы можем оказать литтективам? — спросил он, ловя жучка, который явно не жаждал становиться закуской и дважды обежал вокруг руки Брека, прежде чем был пойман и съеден.
— Что это, по-вашему? — задала я встречный вопрос, а Безотказэн протянул ему снимок трупа Шакспера.
— Мертвый человек, — ответил Брек. — Точно не хотите жучка? Они такие хрустящие.
— Нет, спасибо. А это?
Безотказэн протянул ему фотографию еще одного покойного клона, затем третью.
— Тот же самый мертвый человек с разных ракурсов?
— Это разные трупы, Брек.
Он перестал жевать сырую баранину и уставился на меня, затем вытер руки большим носовым платком и повнимательнее рассмотрел снимки.
— И сколько их?
— Нам известно о существовании девятнадцати.
— Клонирование целого человека противозаконно, — пробормотал Брек. — А можно взглянуть на оригинал?

Суиндонский морг располагался в двух шагах от здания ТИПА. В более просвещенные времена этот старинный викторианский дом ожидала бы печальная участь. Он пропах формалином и сыростью, а работники морга отнюдь не лучились бодростью и, сдается мне, имели странные хобби, о которых лучше не знать.
Унылый главный патологоанатом, мистер Паннихейд, плотоядно зыркнул на мистера Брекекекса. Поскольку убийство неандертальца формально преступлением не считалось, ни одного из них ни разу не подвергали аутопсии, а мистер Паннихейд был по натуре любопытен. Он ничего не сказал, но Брекекекс прекрасно понял, о чем тот думает.
— Внутри мы точно такие же, как вы. В конце концов, именно потому нас и создали.
— Прошу прощения… — начал обалдевший главный патологоанатом.
— Нет, не просите, — возразил Брек. — Ваш интерес чисто профессиональный и проистекает из стремления к знаниям. Мы не обижены.
— Мы пришли посмотреть на мистера Шакспера, — вклинился Безотказэн.
Нас отвели в главную прозекторскую, где на столах под простынями лежали несколько тел с бирками на ногах.
— Тесновато здесь, — заметил мистер Паннихейд, — но клиенты вроде не жалуются. Этот?
Он откинул простыню. У трупа был высокий покатый лоб, глубоко посаженные глаза, небольшие усики и бородка клинышком. Он очень походил на Шекспира с гравюры Дроушота на титульной странице первого тома.
— Ну как?
— Выглядит-то он как Шекспир, — медленно произнесла я, — но если бы Виктор носил волосы точно так же, он бы тоже походил на Барда.
Безотказэн кивнул. Я попала в точку.
— И именно он написал сонет Бэзила Хвостисса?
— Нет, сонет написал вот этот.
Безотказэн триумфально снял простыню с другого трупа. Тело оказалось идентично первому, только года на два помоложе. Я уставилась на трупы, а Безотказэн открыл третьего покойника.
— Так сколько у вас Шекспиров, говорите?
— Официально — ни одного. У нас имеются Шакспер, Шекспур и Шагспер. Только двое что-то написали, у всех пальцы в чернилах, все генетически идентичны и все умерли от болезни или переохлаждения в результате полного небрежения к собственной персоне.
— Бомжи?
— Скорее, отшельники.
— Если отбросить факт, что у них одинаковые левые глаза и большие пальцы на ногах, — подал голос Брек, внимательно рассмотрев трупы, — действительно весьма хорошо сработано. Мы много лет не видели такого мастерства.
— Они — копии драматурга по имени Уильям Шекс…
— Мы знаем о Шекспире, мистер Прост, — перебил его Брек. — Нам особенно нравится Калибан из «Бури». Здесь великолепная восстановительная работа. Из кусочка высохшей кожи, или волос с посмертной маски, или еще чего-нибудь в этом роде.
— Где и когда, Брек?
Он немного подумал.
— Похоже, их сделали в середине тридцатых. Тогда в мире насчитывалось не больше десяти лабораторий, способных осуществить подобный проект. Думаю, мы можем с уверенностью утверждать, что перед нами работа одной из трех крупнейших генно-инженерных лабораторий Англии.
— Невозможно, — сказал Безотказэн. — Производственные отчеты институтов в Йорке, Богнор-Риджисе и Сканторпе являются достоянием общественности, так что совершенно непонятно, как эксперимент такого размаха мог оставаться в секрете.
— И все же они существуют, — ответил Брек, указывая на трупы и разом пресекая возражения Безотказэна. — Вы располагаете записями генома и спектроскопией следовых элементов? — спросил он. — Вдруг что-нибудь всплывет, если как следует порыться?
— Это не стандартная аутопсия, — ответил Паннихейд. — А у меня бюджет.
— Если вы сделаете поперечный разрез моляра, мы передадим вашему департаменту наше тело, когда умрем.
— Сделаю, подождите немножко, — сказал мистер Паннихейд.
Брек снова повернулся к нам.
— Нам понадобится сорок восемь часов на его изучение. Давайте встретимся у нас дома — для нас это будет большая честь.
Он смотрел мне в глаза и сразу бы понял, вздумай я соврать.
— Очень рада.
— Мы тоже. В среду в полдень?
— Я приду.
Неандерталец приподнял шляпу, негромко хрюкнул и удалился.
— Ну, — хихикнул Безотказэн, как только Брек отошел достаточно далеко и не мог его расслышать, — надеюсь, ты любишь живых жуков и щавель.
— И ты тоже, Безотказэн. Мы идем вместе. Пожелай он пригласить одну меня, то поговорил бы со мной с глазу на глаз. Не переживай: для нас он приготовит что-нибудь более съедобное.
Мы вышли на яркий солнечный свет. Я нахмурилась.
— Безотказэн…
— Ау?
— А не сказал ли Брекекекс чего-нибудь, на твой взгляд, необычного?
— Да вроде нет. Хочешь послушать, как я придумал вне…
Он осекся на полуслове. Мир замер. Время перестало существовать. Я очутилась между двумя мгновениями. На такое способен только мой отец.
— Привет, Душистый Горошек! — весело сказал он, обнимая меня. — Ну, как финал Суперкольца?
— Он состоится только в следующую субботу.
— Ой! — Папа взглянул на часы и нахмурился. — Ты ведь меня не разочаруешь?
— Как я сумею не разочаровать тебя? Какая связь между Суперкольцом и Ганом?
— Я не могу тебе сказать. События непременно должны развиваться сами по себе, иначе все рухнет. Просто поверь мне.
— И ты проделал такой путь, чтобы ничего мне не сообщить?
— Вовсе нет. Дело в Трафальгаре. Я уже все перепробовал, но Нельсон упрямо отказывается выживать. Думаю, я понял, в чем дело, но мне понадобится твоя помощь.
— Надолго? — спросила я. — У меня дел выше крыши, к тому же надо успеть домой прежде, чем мать обнаружит, что я позвала в няньки Пятнице гориллу, и…
— Вряд ли я ошибусь, если пообещаю, — с улыбкой перебил папа, — что у тебя это не займет совершенно никакого времени. И даже меньше, раз уж тебе так угодно!

Глава 21
Виктория на «Виктории»

РАСПУТНЫЙ АДМИРАЛ — ЛЮБЯЩИЙ ПАПАША!
Из надежного источника наша газета получила уникальные сведения: адмирал Нельсон, любимец нации и прославленный герой, приходится отцом дочери леди Эммы Гамильтон, супруги сэра Уильяма Гамильтона. Их связь продолжается не первый день, при явном попустительстве как сэра Уильяма, так и леди Нельсон, от которой герой Нила в последнее время отдалился. Полный репортаж на странице 2 и 3. Сенсационные гравюры на странице 4, 7 и 9, комментарии лицемерного моралиста на странице 10, непристойные карикатуры располневшей леди Гамильтон на страницах 12 и 14. Также в номере: репортаж о поражении французов и испанцев при Трафальгаре, страница 32, колонка 4.
«Портсмутский грошовый ужас», 28 октября 1805 г.

Несколько раз вспыхнул и погас свет, и мы оказались на палубе боевого линейного корабля, на всех парусах скользящего по пологим волнам. Над прибранной перед боем палубой повисло напряженное ожидание. Мы шли вровень с двумя другими кораблями, со стороны берега неслась наперерез колонна французских кораблей. Люди кричали, палуба скрипела, паруса хлопали, флаги трепетали на ветру. Мы находились на борту «Виктории», флагманского корабля Нельсона.
Я огляделась по сторонам. Высоко на квартердеке стояла группа офицеров в синих морских кителях, кремовых брюках и шляпах с кокардами. Среди них выделялся человек небольшого роста. Пустой рукав его мундира был аккуратно заправлен внутрь, а сам мундир был густо увешан медалями и щедро украшен шитьем. Лучшей мишени и вообразить нельзя.
— По нему трудно промахнуться, — прошептала я.
— Мы все время твердим ему об этом, но он уперся, как баран. Мол, это боевые награды и он не боится показать их врагу. Хочешь пакетик на случай морской болезни?
Он протянул мне бумажный мешочек. Я отказалась. Палуба снова накренилась, и мы в молчании наблюдали, как неуклонно сокращается расстояние между двумя кораблями.
— Никогда не надоедает. Видишь их?
Я проследила за его взглядом и увидела трех человек, сгрудившихся по другую сторону бухты канатов. Один был в форме Хроностражи, второй держал папку, а третий пристроил на плече подобие телекамеры.
— Документальщики из двадцать второго столетия, — объяснил папа, помахав рукой оперативнику Хроностражи. — Привет, Малкольм, как дела?
— Спасибо, все нормально! — ответил агент. — Малость получил по мозгам, когда потерял оператора в Помпеях. Он хотел что-то снять крупным планом или вроде того.
— Невезуха, старик, невезуха. В гольф после работы перекинемся?
— Отлично! — ответил Малкольм и вернулся к делу.
— Здорово снова вернуться в строй, — признался папа, поворачиваясь ко мне. — Ты уверена, что тебе не нужен пакетик?
— Не нужен, спасибо.
Со стороны ближайшего французского корабля мелькнула вспышка и поднялся клуб дыма. Спустя мгновение два ядра шлепнулись в воду, не причинив нам вреда. Снаряды летели не так быстро, как я ожидала, — я даже видела их в полете.
— А теперь что? Снять снайперов, чтобы они не подстрелили Нельсона?
— Всех не перебьешь. Нет, надо малость схитрить. Но еще не сейчас. В такие моменты главное — время.
И мы стали терпеливо ждать этого самого времени на главной палубе, а вокруг разгоралось сражение. Не прошло и нескольких минут, как по «Виктории» начали палить еще семь или восемь кораблей. Ядра кромсали паруса и снасти. Одно даже разорвало пополам человека на квартердеке, а другое снесло группу, по-моему, морских пехотинцев, остальные быстро разбежались. Все это время коротышка-адмирал, его капитан и небольшая свита расхаживали взад-вперед по квартердеку в клубах пушечного дыма. Наши лица опалял пушечный огонь, выстрелы почти оглушали. Прямым попаданием разнесло штурвал. По мере развития битвы мы передвигались по палубе самым безопасным путем, руководствуясь папиным непревзойденным знанием последовательности событий. Перебрались на другую сторону палубы как раз в тот момент, когда мимо пролетело пушечное ядро, успели перебежать в другое место, когда туда, где мы только что стояли, упал тяжелый кусок дерева, и успели пригнуться, ускользнув от мушкетной пули.
— Ты хорошо изучил этот бой! — крикнула я, перекрывая грохот.
— А как же! — ответил он. — Я здесь не меньше шестидесяти раз побывал!
Французские и английские боевые корабли постепенно сходились, и наконец «Виктория» оказалась настолько близко к «Буцентавру», что я даже разглядела лица моряков в окнах кают. Грянул оглушительный бортовой залп, и корму французского корабля разнесло в щепки. Пробившие ее британские ядра покатились по батарейной палубе. В момент передышки, пока орудия перезаряжались, я расслышала многоязычные вопли раненых. Мне приходилось наблюдать боевые действия в Крыму, но здесь все выглядело совсем иначе. Я никогда не видела ближнего боя с таким разрушительным оружием, в мгновение ока разрывающим людей в клочья. Стоны уцелевших казались еще ужаснее потому, что доступная им медицинская помощь наверняка окажется минимальной и варварской.
С трудом удержав равновесие, когда «Виктория» столкнулась с французским кораблем, шедшим следом за «Буцентавром», я осознала, насколько тесно сходились корабли в таких сражениях. Расстояние измерялось не кабельтовыми, корабли буквально терлись борт о борт. Вокруг висел пороховой дым от ружейных выстрелов, я закашлялась, а визг пролетевшей мимо мушкетной пули заставил вспомнить, что опасность-то вполне реальна. Пушки «Виктории» исторгли еще один сокрушительный залп, и французское судно словно задрожало. Папа отклонился назад, пропуская летящий мимо металлический осколок, и протянул мне бинокль.
— И?
Он сунул руку в карман и достал оттуда… рогатку. Зарядил ее катившимся по палубе свинцовым шариком и до предела натянул резинку, прицелившись сквозь клубы дыма в Нельсона.
— Видишь снайпера на самой передней орудийной платформе французского корабля?
— Ну?
— Как только он положит палец на спусковой крючок, отсчитай «раз, два», а затем скомандуй «огонь».
Я обшарила взглядом французское судно, нашла снайпера и стала за ним следить. Он находился менее чем в пятидесяти футах от Нельсона. Попасть в адмирала ничего не стоило. Я увидела, как стрелок положил палец на спусковой крючок…
— Пли!
Свинцовый шарик слетел с резинки и больно ударил Нельсона в колено. Адмирал упал на палубу, а предназначавшаяся ему пуля прошла у него над головой и вонзилась в палубу.
Капитан Харди приказал своим людям унести Нельсона вниз, где ему предстояло пролежать остаток сражения. Утром его гнев обрушится на голову Харди, и тому больше не служить под началом Нельсона за неповиновение приказу. Мой отец отсалютовал капитану, и тот вскинул руку в ответ. Харди погубил свою карьеру, но спас своего адмирала. Хорошая сделка.
— Что же, — сказал папа, засовывая рогатку в карман, — все мы знали, на что шли. Идем.
Он взял меня за руку, и мы понеслись сквозь время. Сражение стремительно закончилось, палуба очистилась, день сменился ночью, и мы галопом вернулись в Англию. Нас приветствовала криками собравшаяся у пристани толпа. Затем корабль опять поднял паруса и причалил в Чатеме. Там он подгнил, потерял оснастку, снова обрел ее и вышел в море — но на сей раз только до Портсмута, чьи здания вырастали вокруг нас по мере того, как мы с головокружительной быстротой возвращались в двадцатый век.
Затормозив, мы снова очутились в настоящем, на палубе корабля, стоящего в сухом доке. Вокруг кишели школьники с учебниками в руках.
— Именно здесь, — говорил экскурсовод, указывая на прибитую к палубе пластинку, — адмирал Нельсон получил в колено срикошетившую пулю, и это, возможно, спасло ему жизнь.
— Значит, с этим делом покончено, — сказал папа, выпрямляясь и отряхивая руки. Он посмотрел на часы. — Мне пора. Спасибо за помощь, Душистый Горошек. Запомни: «Голиаф» попытается подкупить «Суиндонские молотки», особенно капитана команды, чтобы те сдали Суперкольцо. Так что будь начеку. Передай Эмме — в смысле, леди Гамильтон, — что я заберу ее завтра утром в восемь тридцать, и поцелуй за меня маму.
Он улыбнулся, снова замелькал свет, и я вернулась в здание ТИПА. Мы с Безотказэном шли по коридору. Он завершил фразу, начатую в момент папиного появления:
— …дриться в клан Монтекки?
— Извини?
— Я сказал, хочешь послушать, как я придумал внедриться в клан Монтекки? — Тут он сморщил нос. — Э, да от тебя порохом несет!
— Боюсь, что да. Слушай, ты меня извини, но, сдается мне, «Голиаф» может подкупить Роджера Хлоппока, а без него у нас нет никаких шансов выиграть Суперкольцо.
Безотказэн рассмеялся.
— Клонированные Барды, «Суиндонские молотки», исчезнувшие мужья. Любишь ты невыполнимые задачи!

Глава 22
Роджер Хлоппок

УРОВЕНЬ РАСКАЯНИЯ СЛИШКОМ НИЗОК
Таков шокирующий отзыв мистера Торка Вемады, спикера ОТБОГА, органа, лицензирующего религиозную деятельность. «Несмотря на продолжительные и упорные усилия „Голиафа“ достичь уровня раскаяния, требуемого нашей организацией, — сказал господин Вемада на вчерашней пресс-конференции, — им не удалось набрать даже пятьдесят процентов от минимального показателя божественности, необходимого для данного вида деятельности». Выводы мистера Вемады с удивлением встретили в «Голиафе», поскольку корпорация рассчитывала на быстрое и беспрепятственное удовлетворение своей заявки. «Мы меняем тактику с упором на тех, для кого „Голиаф“ — проклятие, — заявил мистер Дэррмо-Какер, представитель „Голиафа“. — Недавно мы заручились прощением от человека, который глубоко презирал нас, а это в двадцать раз ценнее по собственным правилам покаяния ОТБОГА. За ней вскоре последуют и остальные». Но на мистера Вемаду данное заявление не произвело никакого впечатления. Он просто сказал: «Поживем — увидим».
«Голиаф сегодня», 17 июля 1988 г.

В глубокой задумчивости я трусила по дорожке к стадиону на тридцать тысяч мест. Сегодня утром газеты поместили рейтинг покаяния «Голиафа», взлетевший до небес благодаря мне и «Проекту массового Крымского покаяния». Таким образом, переход корпорации в статус религии превратился из возможного во вполне вероятный. Единственным утешением служило то, что они явно не успевали осуществить его до Суперкольца. А значит, как папа и предупреждал, «Голиаф» попытается подкупить команду Суиндона. И скорее всего, первой мишенью станет Роджер Хлоппок.
Я миновала парковку для крутых, где красовалась череда дорогих машин, и показала свой ТИПА-жетон изнывающему от безделья охраннику. Вошла на стадион, поднялась на трибуны и оттуда посмотрела на зеленую лужайку. Разглядеть с такого расстояния воротца не удавалось, но их расположение отмечали нарисованные на дерне большие белые круги. Десятиярдовые линии пересекали поле, и «природные препятствия» в виде итальянских террасных садов, кустов рододендрона и клумб просматривались как на ладони. Каждое препятствие создавалось весьма тщательно, дабы удовлетворить требованиям Мировой крокетной лиги. Высота рододендрона перед каждой игрой тщательно замерялась, травянистые бровки засаживались одинаковыми кустами, террасные сады с их лилиями и свинцовыми фонтанами Минервы ничем не отличались от своих копий на любой крокетной площадке мира, от Далласа до Пуны, от Найроби до Рейкьявика.
Внизу я увидела усердно тренирующихся «Суиндонских молотков». Среди них был и Роджер Хлоппок. Он выкрикивал команды, и его ребята бегали взад-вперед, вращая молотками в опасной близости друг от друга. Крокет в четыре шара — игра опасная, и тесная работа молотками, не повлекшая за собой травм, считалась высшим искусством в Крокетной лиге.
Я сбежала по ступенькам между рядами кресел, едва не свернув шею: на полпути мне под ноги попалась брошенная кем-то банановая кожура, и, не ухитрись я извернуться, пересчитала бы головой бетонные ступеньки. Выругавшись себе под нос, я сердито глянула на маячившего вдали одинокого уборщика и вышла на поле.
— Итак, — донесся до меня голос Хлоппока, — в субботу у нас крупная игра, и пусть никто не думает, будто мы выиграем автоматически, ибо таково пророчество святого Звлкикса. На прошлой неделе брат Томас Йоркский предсказал «Лихачам из Баттерси» победу с преимуществом в двадцать два очка, а их разбили наголову. Поэтому не расслабляться!
Команда покивала, поворчала, и Хлоппок продолжил:
— Суиндон никогда не выигрывал Суперкольцо, и мы должны стать первыми. Биффо, Пачкун и Обри, вы, как всегда, поведете атаку, и постарайтесь не свалиться в фонтан, как во вторник. Эти препятствия здесь понатыканы, чтобы вы упускали вражеские шары в чистой и законной крокировке, и незачем использовать их для других целей.
Крупный, стриженный под ежик, Хлоппок гордо демонстрировал всем желающим сломанный нос. Пять лет назад, когда защитное снаряжение еще не стало обязательным для всех, он схлопотал по физиономии крокетным шаром. Он играл за Суиндон более десяти лет, и его тридцать пять считались верхним возрастным пределом для профессионального спорта. Хлоппок и остальные члены команды являлись местными легендами, и им не требовалось ставить всем пиво в городских пабах, чтобы их узнавали. Однако за пределами Суиндона они вряд ли пользовались известностью.
— Четверг Нонетот, — представилась я, подходя. — ТИПА. Можно вас на пару слов?
— Конечно. Пятиминутный перерыв, ребята.
Я пожала Роджеру руку, мы отошли к травянистой бровке по соседству с сорокаярдовой отметкой и остановились прямо возле газонокосилки, обитой войлоком после жуткого несчастного случая на прошлогоднем Тихоокеанском кубке.
— Я ваш большой фанат, мисс Нонетот, — сказал Роджер, улыбаясь до ушей и демонстрируя вставные зубы. — Ваша работа в «Джен Эйр» просто потрясающая! Обожаю книжки Шарлотты Бронте. А вам не кажется, что Джиневра Фэншо из «Городка» и Бланш Ингрэм из «Джен Эйр» малость похожи?
Конечно, я это заметила, поскольку они и на самом деле являлись одним и тем же персонажем, но, на мой взгляд, ни Хлоппоку, ни кому-либо еще не стоило вникать в экономику Книгомирья.
— Да неужели? Как-то не обращала внимания. Перейду сразу к делу, мистер Хлоппок. Никто не пытался отговорить вас от участия в субботнем матче?
— Нет. Думаю, вы слышали, как я говорил сейчас ребятам, чтобы они не полагались на Откровение. Мы хотим сами завоевать Суиндону славу. И мы выиграем, поверьте моему слову!
Он улыбнулся своей головокружительной восстановленной улыбкой, растиражированной на рекламных щитах по всему Суиндону (Хлоппок рекламировал все — от зубной пасты до паркетного лака). Его уверенность была заразительна, и внезапно шансы его команды побить «Редингских громил» переместились в моих глазах из графы «совершенно невозможно» в колонку «маловероятно».
— А вы? — спросила я, памятуя отцовское предупреждение насчет происков «Голиафа».
— Что я?
— Вы при любых условиях останетесь с командой?
— А как же! — воскликнул он. — Меня дикими лошадьми не своротишь с пути, которым я поведу «Молотков» к победе!
— Обещаете?
— Честью клянусь! Честь Хлоппоков на кону! Только смерть помешает мне выйти на поле в субботу.
— Тогда удвойте бдительность, мистер Хлоппок, — прошептала я. — «Голиаф» сделает все возможное, чтобы «Суперкольцо» выиграл Рединг.
— Я в состоянии сам о себе позаботиться.
— Не сомневаюсь, но все равно вам лучше быть начеку.
Внезапно меня охватило ребяческое побуждение.
— А можно… можно мне щелкнуть?
Я показала на его молоток, и он бросил на землю синий шарик.
— Играли когда-нибудь?
— За университет.
— Роджер! — окликнул его один из игроков у нас за спиной.
Капитан извинился, и я встала перед шаром. Много лет я не держала клюшку в руках, но исключительно в силу нехватки времени. Стремительная и жесткая игра совершенно не походила на своего древнего предшественника, хотя природные препятствия типа рододендронов и прочих ландшафтных ухищрений сохранились с тех времен, когда крокет служил всего лишь куртуазным садовым развлечением. Я покатала шарик ногой, чтобы твердо установить его на траве. Мой старый тренер Альф Видерзейн, в прошлом профессиональный спортсмен, всегда учил меня, что лучших игроков отличает сосредоточенность. А уж Альф-то знал, поскольку играл в «Бомбардирах из Слоу» и ушел из большого спорта с 7892 очками за карьеру. Этот рекорд еще никто не побил. Я отыскала взглядом сорокаярдовые правые обратные воротца. Отсюда они казались не больше кончика моего пальца. Альф попадал с пятидесяти ярдов, но мой рекорд застрял на двадцати. Я сосредоточилась, стиснула пальцы на кожаной оплетке, подняла молоток и нанесла резкий удар. Раздался удовлетворительный «чвак», и шар полетел по гладкой дуге… прямо в рододендроны. Черт! Во время матча я бы «потеряла шар» до третьего периода. Я оглянулась проверить, не заметил ли кто моего позора, но, к счастью, никто в мою сторону не смотрел. Наоборот, команда ругалась между собой. Бросив молоток, я поспешила к ним.
— Ты не можешь уйти! — орал защитник Обри Буженэн. — А как же «Суперкольцо»?
— Вы прекрасно справитесь без меня, — настаивал Хлоппок. — Правда!
Он стоял между двумя типами, повыше и пониже ростом, явно не имевшими отношения к спортивному бизнесу. Я показала им мой жетон.
— Четверг Нонетот, ТИПА. Что здесь происходит?
Мужчины переглянулись.
— Мы работаем на «Глостерских метеоров», и нам кажется, что мистер Хлоппок согласится играть за нас.
— Менее чем за неделю до «Суперкольца»?
— Мне необходимо сменить обстановку, мисс Нонетот, — нервно озираясь, сказал Хлоппок. — Думаю, Биффо куда лучше построит команду, чем я. Правда, Биффо?
— А как же громкие слова про диких лошадей и фамильную честь Хлоппоков? — напомнила я. — Вы ведь обещали!
— Мне нужно проводить больше времени с семьей, — бормотал Хлоппок, пожимая плечами и явно не желая оставаться на стадионе ни секундой дольше. — Вы справитесь. Разве святой Звлкикс не предсказал это?
— Пророки не всегда оказываются правы на сто процентов, вы же сами говорили! Кто вы такие на самом деле? — обратилась я к двоим чужакам.
— Мы тут ни при чем, — сказал высокий. — Наше дело предложить, а уж мистеру Хлоппоку решать, останется он или пойдет с нами.
Роджер и эти двое собрались уходить.
— Хлоппок, ради бога! — воскликнул Жвалл. — «Громилы» дух из нас вышибут, если ты бросишь команду!
Но тот не остановился. Бывшие товарищи по команде с презрением проводили его взглядом, а потом принялись ругаться и ворчать. И тут к нам подошел менеджер «Молотков», тощий тип с тоненькими усиками и бледным лицом, и поинтересовался, в чем дело.
— Ах! — воскликнул он, услышав новость. — Мне очень прискорбно это слышать, но, раз уж все в сборе, должен вам сообщить, что я ухожу в отпуск по состоянию здоровья.
— Когда?!
— Прямо сейчас, — ответил менеджер и убежал.
Нынче утром «Голиаф» потрудился на славу.
— Ну, — сказал Обри, глядя ему вслед, — и что теперь?
— Послушайте, — заговорила я, — не могу сказать вам почему, но выиграть это «Суперкольцо» — наш исторический долг. И вы победите, потому что должны. Все просто. Сможешь стать капитаном? — спросила я, обернувшись к приземистому игроку по имени Биффо.
Я помнила его невероятно точные «слепые» передачи сквозь кусты рододендрона, а классический «гвоздь» с шестидесятиярдовой отметки в матче против Саутгемптона, бесспорно, вошел в «Десять исторических крокетных моментов». Конечно, все это происходило более десяти лет назад, когда он еще не повредил колено из-за подножки. Сейчас Биффо играл в защите, прикрывая воротца от вражеских нападающих.
— Только не я.
— Пачкун?
Пачкун работал нападающим, и его крокировки стали уже чем-то вроде визитной карточки Суиндона. Его прославленный двойной бросок в повторном матче против Глостера в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году до сих пор не сходил с уст, хотя это и не помогло тогда выиграть.
— Нет.
— Кто?
— Я поведу, мисс Нонетот.
Обри Буженэн один раз уже капитанствовал, пока кампания в прессе насчет его отношений с шимпанзе не заставила лидера команды уйти в тень.
— Отлично.
— Но нам нужен новый менеджер, — медленно проговорил Обри. — И раз уж вы так загорелись, то я подумал: а не возьмете ли вы эти заботы на себя?
Я согласилась не раздумывая, что пришлось весьма по сердцу игрокам. Команда несколько воспряла духом. Я взяла Обри под руку, и мы направились к середине поля для первого стратегического совещания.
— Итак, — начала я, — Буженэн, скажи честно, каковы наши шансы?
— Можно сказать, никаковы, — откровенно ответил Обри. — Лучшего нашего игрока пришлось продать в Глазго, а то бы нам в жизни не осилить необходимое переустройство площадки в соответствии с требованиям Лиги. Затем наш лучший защитник, Тайда Втоматт, выиграла по почте путевку в Африку, а такое раз в жизни выпадает. С уходом Хлоппока мы лишились лучшего нападающего, и нас осталось всего десять без резерва. Биффо, Пачкун, Змей, Джордж и Джонно хорошие игроки, но остальные — так себе.
— И что нам надо сделать, чтобы выиграть?
— Если все игроки Фединга за ночь перемрут и их заменят девятилетними детьми, тогда у нас, может быть, появится шанс.
— Слишком сложно и наверняка противозаконно. Еще варианты?
Обри мрачно уставился на меня.
— Пять хороших игроков — и у нас появится надежда.
Ничего себе заявки! Если уж они до Хлоппока добрались, то конечно же сумеют предложить жирную приманку любому игроку, вздумавшему присоединиться к нам.
— Ладно, предоставьте это мне.
— У вас есть план?
— Разумеется, — не моргнув глазом ответила я, чувствуя, как мантия менеджера облекает мои плечи. — Новые игроки, считай, у тебя в кармане. Кроме того, — добавила я с изрядной долей наигранной уверенности, — нам надо оправдать Откровение.

Глава 23
Бабушка Нонетот

РЕДИНГСКИЕ ГРОМИЛЫ УВЕРЕНЫ В ПОБЕДЕ НА СУПЕРКОЛЬЦЕ
После сегодняшнего неожиданного ухода Роджера Хлоппока и Грея Фергюсона из команды «Суиндонских молотков» «Громилы» практически уверены в победе на Суперкольце в следующую субботу, невзирая на пророчество святого Звлкикса. Букмекерские конторы, однако, ведут себя осторожно и снизили ставки «Молотков» до семисот к одному. Мисс Четверг Нонетот, новый менеджер «Молотков», высмеивает все слухи о проигрыше и заявляет репортерам, что Суиндон победит. Когда у нее поинтересовались, как такое возможно, она объявила интервью оконченным.
«Суиндонская вечерняя реклама», 18 июля 1988 г.

— Ты — менеджер «Молотков»? — недоверчиво переспросил Безотказэн. — А что случилось с Греем Фергюсоном?
— Куплен, запуган… какая разница?
— Похоже, у тебя дел по горло! Значит, ты не поможешь мне вывезти запрещенные книги из Англии?
— Спокойно. Я найду способ.
Если бы я действительно была настолько уверена в себе! Пообещав Безотказэну увидеться с ним завтра, я вышла, но меня тут же перехватил старательный майор Зануддер и доложил, что они с великим тщанием перерыли Мемориальную библиотеку Альберта Швейцера сверху донизу, но не нашли ни единой датской книги. Я похвалила его за усердие и назначила встречу на завтра. Он четко отсалютовал, вручил мне отчет на тридцати двух страницах и отбыл.
По дороге домой я заехала в голиафовский дом престарелых «Сумерки» и обнаружила бабушку в саду. В неизменном синем бумазейном платье она поливала цветы из лейки.
— Только что слышала новости по радио. Поздравляю!
— Спасибо, — без энтузиазма отозвалась я, падая в большое плетеное кресло. — Не понимаю, с какого перепугу меня понесло в менеджеры «Молотков»? Я не имею ни малейшего представления о том, как руководить крокетной командой!
Бабушка наклонилась срезать увядшие листья с розы.
— Возможно, для этого потребуется только вера в себя и убежденность в своей правоте. А в этих двух областях, смею заметить, ты на высоте.
— Одной верой не сотворишь пятерых крокетных игроков мирового класса.
— Вера способна творить чудеса, дорогая моя. В конце концов, на твоей стороне Откровение святого Звлкикса.
— Будущее неопределенно, бабушка. Мы вполне можем проиграть и наверняка проиграем.
Она поцокала языком.
— Надо же! Ты сегодня прямо зануда-мученик какой-то! Ну и проиграем, что с того? Это же, в конце концов, просто игра!
Я окончательно сникла.
— Будь это просто игра, я бы не беспокоилась. Папе ситуация видится таким образом: в следующий понедельник президент Формби умрет и Ган провозгласит себя диктатором. Получив неограниченную власть, он бросит все силы на развязывание войны, которая выльется в армагеддон третьей степени — по уровню вероятности уничтожения жизни на Земле. Мы не в силах предотвратить гибель президента, но можем, как утверждает отец, избежать войны, просто выиграв Суперкольцо.
Бабушка села в плетеное кресло рядом со мной.
— А тут еще и Гамлет, — продолжала я, потирая виски. — Его пьеса подверглась недружественному поглощению со стороны «Виндзорских насмешниц», и если я незамедлительно не раздобуду клона Шекспира, то «Гамлета», в которого Гамлет мог бы вернуться, просто не станет. «Голиаф» снова меня обдурил. Не знаю, как именно они это проделали, но впечатление такое, будто у меня через глаза выкачали свободу воли. Лондэна они обещали вернуть, но что-то я сомневаюсь. А еще надо контрабандой вывезти из Англии десять грузовиков с запрещенной литературой.
Закончив эту тираду, я вздохнула и умолкла. Бабушка немного подумала, а затем, словно придя к какому-то решению, заявила:
— Знаешь, что тебе надо сделать?
— Что?
— Снять Пачкуна с защиты и поставить на средние ворота. Буженэн останется на подаче, а Биффо…
— Бабуль, ты что, вообще меня не слушала?
Она погладила меня по руке.
— Конечно слушала. Гамлет, выпучив глаза, контрабандой вывез из Англии своих насмешниц, в результате чего грянет армагеддон и погибнет президент. Так?
— Не бери в голову. Как у тебя-то дела? Нашла десять самых скучных книг?
— Нашла, — кивнула она, — но я не хочу их дочитывать, поскольку чувствую, что перед самой смертью на меня снизойдет прозрение.
— Какого рода прозрение?
— Не знаю. Ты играешь в «скрэббл»?
И мы с бабушкой засели играть в «скрэббл». Мне везло, пока она не собрала слово «афиша» и не получила тройной балл, и на этом мое везение кончилось. Я проиграла со счетом 319:503.

Глава 24
Снова дома

ДАНИЮ ОБВИНЯЮТ В ГОЛЛАНДСКОЙ БОЛЕЗНИ ВЯЗОВ
«Голландская вязовая гниль вовсе не голландская», — такое шокирующее заявление сделали на прошлой неделе ведущие дендрологи. «Много лет мы обвиняли Нидерланды в появлении голландской гнили, — сообщает Джереми Кэштан, председатель дендрологического исследовательского центра „Сучковатая сосна“. — Так называемая голландская гниль, древесный вирус, уничтоживший в середине семидесятых годов почти все вязы на территории Англии, согласно тогдашнему общему мнению происходил из Голландии — отсюда и название». Но новые исследования поставили под сомнение эту уже устоявшуюся гипотезу. «При помощи технологий, недоступных нам в семидесятых, мы обнаружили новые свидетельства, заставляющие предположить, что голландская гниль происходит из Дании». Мистер Кэштан продолжает: «У нас нет прямых доказательств причастности датчан к разработке и распространению дендрологического оружия, но следует сохранять объективность. В Англии много дубов и серебристых берез, никак не защищенных от нападения». Дендрологическое оружие: есть ли повод для беспокойства? Полный репортаж читайте на странице 9.
«Дендролоджик таймс», 17 июля 1988 г.

Я торопилась домой, стремясь оказаться там раньше мамы, поскольку не знала, как она отреагирует при виде гориллы в няньках у Пятницы. Может, все и обойдется, но проверять не хотелось.
К моему ужасу, мама появилась дома первой, и не она одна.
Огромная толпа журналистов собралась у забора, ожидая возвращения нового менеджера «Молотков», и, только пройдя сквозь их строй с неизменным «без комментариев» на устах, я добралась до мамы, которая как раз вставляла ключ в замок.
— Привет, мам, — выдохнула я.
— Привет, дочка.
— Внутрь собралась?
— Именно так я обычно поступаю, когда прихожу домой.
— Как насчет того, чтобы прогуляться по магазинам? — предложила я.
— Что ты пытаешься скрыть?
— Ничего.
— Хорошо.
Она повернула ключ в замке и открыла дверь, одарив меня странным взглядом. Я метнулась мимо нее в гостиную, где на диване, положив ноги на кофейный столик, спала Мелани, а Пятница счастливо похрапывал у нее на груди. Я быстро захлопнула дверь.
— Он спит, — прошептала я маме.
— Ягненочек мой! Дай посмотреть!
— Нет, лучше его не тревожить. Он очень чутко спит.
— Я тихонько.
— Разбудишь!
— Я через кухонное окошко.
— Нет!
— Почему нет-то?
— Его заклинило. Намертво. Хотела тебе утром сказать, да как-то из головы вылетело. Помнишь, как мы с Антоном лазали в него? У тебя масло есть?
— Но его же никогда не заклинивало…
— Как насчет чайку? — весело предложила я, пуская в ход обычно беспроигрышный отвлекающий маневр. — Я хочу поговорить с тобой о своих эмоциональных проблемах. Только ты можешь мне помочь!
Увы, она слишком хорошо меня знала.
— Теперь я точно уверена: ты что-то скрываешь. Пусти меня!
Она попыталась протиснуться к двери, но тут меня осенило.
— Нет, мам, ты поставишь их в неловкое положение, и себя тоже.
Она остановилась.
— Что ты имеешь в виду?
— Эмму.
— Эмму? А что с ней?
— Гамлет.
Она ошеломленно воззрилась на меня и прикрыла рот рукой.
— Там? На моем диване?
Я кивнула.
— Занимаются… этим самым? Оба? Вместе?
— И абсолютно голые. Но покрывало они сняли, — добавила я, дабы не разбивать ее сердце окончательно.
Она печально покачала головой.
— Это плохо, Четверг. Ты сама понимаешь.
— Понимаю.
— В высшей степени аморально.
— Весьма.
— Ладно, давай попьем чайку, и ты расскажешь мне о своих эмоциональных проблемах. Это связано с Маргариточкой Муттинг?
— Нет. У меня нет никаких эмоциональных проблем.
— Но ты же говорила…
— Да, мам, но это чтобы ты не вломилась к Эмме и Гамлету.
— О, — сказала она, осознав ситуацию. — Ладно, пойдем все равно выпьем чайку.
Я выдохнула, и мы с мамой отправились в кухню… и увидели Эмму и Гамлета, мирно беседовавших за мытьем посуды. Мать застыла на месте и уставилась на них.
— Это отвратительно! — заявила она наконец.
— То есть? — не понял Гамлет.
— То, что вы делаете в гостиной, на моем диване!
— А что мы там делаем, миссис Нонетот? — спросила Эмма.
— Что вы делаете?! — побагровела мама, повысив голос. — Я бы сказала вам, что вы делаете. Но не стану, потому что… В общем, взгляните на себя!
И не успела я ее перехватить, как она распахнула дверь в гостиную и увидела… Пятницу, в полном одиночестве спящего на диване. Окончательно сбитая с толку, мама уставилась на меня.
— Четверг, что происходит?
— Не знаю, с чего и начать, — ответила я, гадая, куда подевалась Мелани. Места в гостиной хватало, но не настолько, чтобы в ней могла спрятаться горилла.
Я просунула голову в дверь и увидела, что большое французское окно распахнуто. — Наверное, игра света.
— Игра света?
— Да. Можно?
Я прикрыла раму и замерла: Мелани на цыпочках шла по лужайке, прекрасно видимая из любого кухонного окна.
— Это ж какая должна быть игра света!
— Не знаю, — пробормотала я. — Ты не меняла тут шторы? Они какие-то другие.
— Нет. Почему ты не хотела, чтобы я заглядывала в гостиную?
— Потому… потому что попросила миссис Битти посидеть с Пятницей, а ты этого не одобрила бы, но теперь она ушла, и все в порядке.
— А-а, — протянула мама, наконец-то удовлетворенная ответом.
Я облегченно вздохнула. Пронесло!
— Господи! — воскликнул Гамлет, показывая в окно. — В саду горилла!
Все посмотрели туда, где Мелани замерла с занесенной над турецкими гвоздиками ногой. Она застенчиво улыбнулась и помахала нам.

— Где? — спросила мама. — Я вижу только очень волосатую женщину, которая на цыпочках пробирается по моим гвоздикам.
— Это миссис Брэдшоу, — прошептала я, сердито глянув на Гамлета. — Она иногда помогает мне с ребенком.
— Ну так зачем же держать ее в саду, Четверг? Позови ее! — Мама поставила сумку с покупками и наполнила чайник. — Бедняжка миссис Брэдшоу сочтет нас ужасно негостеприимными! Как думаешь, она не откажется попробовать кусочек кекса?
Гамлет с Эммой уставились на меня. Я пожала плечами, позвала Мелани в дом и представила ее маме.
— Очень приятно познакомиться, — сказала Мелани. — У вас очаровательный внук.
— Спасибо, — ответила мама, словно в этом была исключительно ее заслуга. — Мы стараемся.
— Я только что вернулась с Трафальгарского сражения, — обратилась я к леди Гамильтон. — Папа восстановил вашего мужа и обещал забрать вас завтра утром, в восемь тридцать.
— О! — воскликнула она, отнюдь не выказав ожидаемого восторга. — Это… замечательная новость…
— Да, — еще угрюмее поддакнул Гамлет, — восхитительная.
Они переглянулись.
— Пойду собираться, — сказала Эмма.
— Да, — подхватил Гамлет, — я тебе помогу. И они оба вышли из кухни.
— Что с ними такое? — спросила Мелани, беря предложенный кусочек кекса и усаживаясь в кресло, зловеще при этом заскрипевшее.
— Любовь, — ответила я.
Думаю, они и вправду были тогда влюблены.
— Кстати, миссис Брэдшоу, — начала мама, переключаясь на деловой тон, — я недавно стала агентом-распространителем косметической продукции, большая часть которой совершенно неприемлема для лысых — надеюсь, вы уловили, о чем я.
— О-о-о! — выдохнула Мелани, подаваясь вперед.
Уж она-то знала, как трудно бороться с волосами на лице — а как же, если ты горилла! — и при этом никогда не имела счастья побеседовать с консультантом по косметике. Под конец мама наверняка попытается всучить ей еще что-нибудь из пластиковой посуды.
Я поднялась наверх, где препирались Гамлет с Эммой. Леди Гамильтон заявила, что ее «дорогой адмирал» нуждается в ней больше всего на свете, а Гамлет стал настаивать, чтобы она ехала с ним в Эльсинор и «к черту эту Офелию». Эмма возразила, что это нецелесообразно, и тогда Гамлет разразился чрезвычайно длинной и маловразумительной речью, сводившейся, как я поняла, к сетованиям на несовершенства реального мира. Он, мол, оплакивает тот день, когда покинул свою пьесу, и уверен, что Офелия с Горацио обсуждали у него за спиной дела страны. Эмма растерялась, вообразив, будто он бранит ее Горацио, а когда принц объяснил, что речь идет о его Горацио, сменила гнев на милость и согласилась поехать с ним в Эльсинор, но тут уже Гамлет решил, что идея не блестящая, и пустился в очередные разглагольствования. Наконец даже Эмме это надоело, и она бочком выбралась на лестницу за пивом, а он и не заметил. Принц еще некоторое время поговорил сам с собой, а потом затих, так и не придя ни к какому решению — и слава богу, поскольку возвращаться-то ему было некуда.
Я как раз прикидывала, где бы раздобыть клонированного Шекспира и возможно ли такое вообще, когда услышала тихое хныканье. Я спустилась и увидела в дверях гостиной Пятницу. Он смотрел на меня, чуть растрепанный и немного сонный.
— Хорошо поспал, малыш?
— Sunt in culpa qui official deserunt mollit, — ответил сын, что я интерпретировала как: «Я спал хорошо и теперь не прочь перекусить, чтобы продержаться еще пару часов».
Я вернулась на кухню, ловя ускользающую мысль. Мама что-то такое мне сказала… Или Брекекекс… А может, Эмма? Я сделала Пятнице бутерброд с шоколадной пастой, и он тут же размазал ее по мордашке.
— Кажется, я нашла цвет, который вам понравится, — щебетала мама, доставая серый лак, идеально сочетавшийся с черной шерстью Мелани. — Боже мой, какие шикарные ногти!
— Я уже не копаю так часто, как прежде, — с некоторой ностальгией сказала Мелани. — Траффорду это не нравится. Он опасается, что пижоны-соседи начнут шептаться.
Сердце у меня екнуло, и из груди вырвался невольный крик:
— А-а-а-а-а!
Мама подскочила, мазнула лаком по руке Мелани и опрокинула флакончик на ее платье в горошек.
— Смотри, что ты натворила! — рассердилась она.
Мелани тоже явно не обрадовалась.
— Пижжон! Мюррей Пижжон, Маргариточка Пижжон, Маргариточка Муттинг! Почему ты упомянула о Маргариточке Муттинг несколько минут назад?
— Ну, я думала, тебе неприятно, что она все еще тут ошивается.
К вашему сведению, Маргариточкой Муттинг называлась особа, на которой Лондэн чуть не женился под конец нашей вынужденной десятилетней разлуки. Но суть не в этом. Суть заключалась в том, что без Лондэна не было бы никакой Маргариточки. А раз Маргариточка присутствовала, то и Лондэн тоже должен был существовать…
Я посмотрела на руку. На безымянном пальце блестело… кольцо. Обручальное кольцо. Но если так…
— Где сейчас Лондэн, мам?
— Дома, наверное, — сказала мама. — Ты останешься на ужин?
— Значит… его не устранили?
Она недоуменно воззрилась на меня.
— Господи, конечно же нет!
— Значит, я никогда не ходила на заседания Анонимных утратотерпцев? — прищурилась я.
— Разумеется, не ходила, дорогая. Сама знаешь, туда ходим только мы с миссис Битти, да и то миссис Битти лишь за компанию. Да о чем ты говоришь? Ну-ка вернись! Куда ты…
Я открыла дверь и уже сделала пару шагов по дорожке, когда вспомнила про Пятницу. Я вернулась назад, обнаружила, что сын, несмотря на слюнявчик, весь перемазался в шоколаде, надела ему свитер поверх футболки, обнаружила, что он и ее вымазал, достала чистую, сменила подгузник и… где все носки?
— Что ты делаешь, дорогая? — спросила мама, увидев, что я роюсь в корзине с грязным бельем.
— Лондэн, — возбужденно бормотала я, — его устранили, а теперь он вернулся, и все так, словно ничего и не было, и я хочу познакомить его с Пятницей, но он сейчас слишком липкий, чтобы встретиться с отцом.
— Устранили? Лондэна? Когда? — недоверчиво спросила мама. — Ты уверена?
— Но разве не в этом смысл устранения? — ответила я, найдя шесть носков, и все непарные. — Никто ничего не помнит. Ты очень удивишься, если я тебе скажу, что в Обществе анонимных утратотерпцев некогда состояло сорок человек. Когда я пришла, там оставалось меньше десяти. Ты сделала замечательное дело, мама. Они все будут по-настоящему тебе благодарны — если только вспомнят.
— О! — воскликнула мама в редкий момент полного просветления. — Значит, когда устраненные возвращаются, все становится так, словно ничего не случилось. Следовательно, прошлое автоматически переписывается под не-устранение!
— Ну да… вроде того.
Я напялила на Пятницу непарные носки (он отнюдь не облегчал мне задачу, растопыривая пальчики) и отыскала его ботиночки, один из которых оказался под диваном, а второй на книжном шкафу (все-таки Мелани лазала по мебели!). Затем я нашла щетку и кое-как попыталась причесать отпрыска, но подозрительно пахнущая жареными бобами затвердевшая прядь упорно торчала вверх. Оставив ее в покое, я вымыла сыну мордашку, чем страшно его обидела. Уже вылетая из дому, я взглянула в зеркало и рванула назад по лестнице. Плюхнув Пятницу на постель, я натянула чистые джинсы и футболку и попыталась что-то — ну хоть что-нибудь! — сделать со своими слишком короткими волосами.
— Ну, как тебе? — обратилась я к Пятнице, который сидел на туалетном столике и смотрел на меня.
— Aliquippa ex consequat.
— Надеюсь, это означает: «Мама, ты восхитительна».
— Mollit anim est laborum.
Я накинула пиджак, вышла из комнаты, вернулась, чтобы почистить зубы и подхватить белого медведя Пятницы, и наконец отчалила, сообщив маме, что вряд ли вернусь на ночь.

Когда я выскочила из дому, сердце все еще колотилось как бешеное. Не обращая внимания на журналистов, я сунула Пятницу на пассажирское сиденье «спидстера», подняла крышу — пусть все будет стильно — и пристегнула сынишку. Потом сунула ключ в замок, и тут…
— Мама, не заводи.
Пятница заговорил! Я на миг онемела, рука на зажигании замерла.
И тут у меня в груди похолодело. Сын смотрел на меня так серьезно, как никогда за всю свою двухлетнюю жизнь. И я поняла почему. Синди! Сегодня день второго покушения! В пылу восторга я совсем об этом позабыла. Очень медленно и осторожно я убрала руку с ключа и, оставив все как есть, с мигающими поворотниками, индикаторами уровня масла и зарядки аккумулятора, осторожно отстегнула Пятницу. Затем, не рискуя трогать двери, опустила крышу и вылезла вместе с ребенком через верх. Мы были на волосок от гибели.
— Спасибо, малыш, я в долгу перед тобой. Но почему ты раньше-то ничего не говорил, все до этого момента тянул?
Сын не ответил, сунул пальцы в рот и принялся их сосать с самым невинным видом.
— Молчишь как партизан? Ладно, вундеркинд, давай-ка вызовем ТИПА-14.
Полиция перекрыла дорогу. Через двадцать минут, к великой радости журналистов и телевизионщиков, приехали саперы. Тут же полетели в прямой эфир сообщения, связывающие появление саперов с моим новым положением в качестве менеджера «Молотков», причем все белые пятна в этой истории успешно заполнялись домыслами или — в одном случае — цветистыми фантазиями.
Четыре фунта взрывчатки подсоединялись к реле стартера. Еще секунда — и мы с Пятницей уже стучались бы в райские врата. Делая официальное заявление, я буквально подпрыгивала на месте от нетерпения. О том, что эта попытка не первая и что в конце недели ожидается еще одна, я благоразумно умолчала. Но записала у себя на запястье, чтобы не забыть.
— Доитель… да, без обеих «в», не знаю почему. Да, да… но если считать Сэмюэла Принга, то шестьдесят восемь. Причина? Кто знает. Я та самая Четверг Нонетот, которая изменила конец «Джен Эйр». Никогда не читали? Предпочитаете «Профессора»? Ничего, ничего. Это появится в моем личном деле. Нет, я служу в ТИПА-27. Виктор Аналогиа. Его зовут Пятница. Два года. Да, очень мил. Серьезно? Поздравляю. Нет, я с удовольствием посмотрю фотографии. Его тетя? Правда? Можно, я уже пойду?
Через час меня отпустили, я сунула Пятницу в коляску и поспешила к дому Лондэна. По пути туда я слегка запыхалась, поэтому пришлось немного постоять, чтобы восстановить дыхание и собраться с мыслями. Дом снова стал таким, каким я его помнила. Ходули и кадка с тиккией часовитой исчезли с крыльца. За гораздо более удачными занавесками мелькнула тень. Я одернула футболку, попыталась пригладить Пятнице волосы, подошла по садовой дорожке к дверям и позвонила. У меня вспотели ладони, а лицо против воли расползлось в дурацкой улыбке. Пятница, для пущего эффекта извлеченный из коляски, весил немало, и мне приходилось пересаживать его с одного бедра на другое.
Прошло секунд десять — мне они показались часами, — и на пороге появился… Лондэн, все такой же высокий и красивый, такой же настоящий, каким я жаждала увидеть его все эти годы. Он был не таким, как я его помнила, — он был еще лучше. Любовь моя, жизнь моя, отец моего сына — живой! В глазах защипало, я открыла рот, но вместо слов вышло какое-то дурацкое хрюканье. Он смотрел на меня, а я на него, потом он еще посмотрел на меня, а я на него, затем я подумала, вдруг он меня не узнаёт с такой короткой стрижкой, и попыталась придумать нечто забавное, емкое и умное, так и не придумала и, перекинув на другое бедро Пятницу, с каждой секундой становившегося все тяжелее, тупо брякнула:
— Это Четверг.
— Знаю я, кто это, — неприветливо сказал он. — Ну ты и нахалка!
И захлопнул дверь у меня перед носом.

На мгновение я остолбенела, и мне пришлось собраться с мыслями, прежде чем снова позвонить. Опять тишина, тянувшаяся для меня целый час, хотя вряд ли прошло больше прежнего — максимум секунд тринадцать. Затем дверь снова открылась.
— Значит, — сказал Лондэн, — это Четверг Нонетот.
— И Пятница, — сказала я. — Твой сын.
— Мой сын, — повторил Лондэн, нарочно не глядя на него. — Верно.
— В чем дело? — спросила я. В глазах снова защипало. — Я думала, ты мне обрадуешься!
Он выдохнул, потер лоб.
— Это трудно…
— Что трудно? Какие тут могут быть трудности?
— Ну, — начал он, — два с половиной года назад ты исчезла из моей жизни, и о тебе не было ни слуху ни духу. Ни открытки, ни письма, ни звонка — ничего. И вдруг ты, как ни в чем не бывало, объявляешься у меня на пороге, и я должен тебе обрадоваться!
Я издала вздох облегчения. Почему-то я все время думала, что, когда Лондэна восстановят, нам обоим покажется, будто мы встретились после долгой разлуки. Мне даже в голову не приходило, что Лондэн не будет иметь не малейшего понятия об устранении. Когда он исчез, никто и не помнил, что он вообще существовал, а теперь, когда он снова здесь, никто и не подозревает, что он куда-то девался. И в первую очередь он сам.
— Тебе приходилось слышать об устранениях? — спросила я.
Он покачал головой.
Я набрала побольше воздуха.
— Два с половиной года назад один хронумпированный агент ТИПА-12 сделал так, что ты погиб в возрасте двух лет в результате несчастного случая. Попытка шантажа со стороны члена корпорации «Голиаф» по имени Тубзик Дэррмо-Какер.
— Его я помню.
— Вот именно. Он хотел, чтобы я вытащила его сводного братца из «Ворона», где его заперли мы с Безотказэном.
— Это я тоже помню.
— Отлично. Ты исчез внезапно. Все, что мы сделали вместе, кануло в небытие. Я пыталась вернуть тебя, отправившись вместе с отцом в прошлое, на место несчастного случая в тысяча девятьсот сорок седьмом году, но мне помешали. Пришлось перебраться в литературу и жить там, пока не родился Пятница и я не почувствовала, что готова вернуться. Это время настало. Все. Конец истории.
Мы смотрели друг на друга еще некоторое время. Мне снова показалось, что минул целый час, хотя на самом деле прошло, наверное, секунд двадцать. Я опять пересадила Пятницу на другое бедро, и наконец Лондэн сказал:
— Беда в том, Четверг, что все переменилось. Ты ушла из моей жизни. Исчезла. Мне пришлось продолжать жить без тебя.
— Ты о чем? — спросила я, охваченная внезапной тревогой.
— Понимаешь, — медленно продолжил он, — я не думал, что ты вернешься. Поэтому я женился на Маргариточке Муттинг.

Глава 25
Практические сложности поствосстановительного периода

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЛИЦО ДАТСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ
Лицо датской внешности вчера было замечено в связи с вооруженным ограблением Первого Голиафовского банка в Банбери. Мужчина, описываемый как «человек датской национальности», вошел в банк в 9.35 и потребовал у кассира все деньги. Похищены пятьсот фунтов стерлингов и небольшое количество датских крон, имевшихся в валютном отделении. Полиция ссылается на эту небольшую сумму в кронах как на «особо важную улику» и ручается покончить с датским криминалом в кратчайшие сроки. Население попросили обращать внимание на всех людей датской наружности и сообщать в полицию обо всех подозрительно ведущих себя датчанах или, буде таковых не обнаружится, вообще обо всех датчанах.
«ЖАБ», 15 июля 1988 г.

— Что?!
— Ну, ты же пропала бесследно, так что мне оставалось?
Я не верила своим ушам. Этот подонок искал утешения в объятиях жалкой коровы, недостойной даже сумку за ним носить, не то что быть его женой! Наверное, у меня челюсть отвисла, и я вытаращилась на него, лишившись дара речи. Я как раз прикидывала, разразиться ли мне рыданиями, убить его голыми руками, захлопнуть дверь, заорать, выругаться или проделать все вышеизложенное одновременно, когда вдруг заметила, что Лондэн едва сдерживает смех.
— Ты, одноногий мерзавец! — Я облегченно улыбнулась. — Ни на ком ты не женился!
— Что, попалась? — ухмыльнулся он.
Тут я разозлилась.
— Какого черта ты так по-идиотски шутишь? Ты же знаешь, что я вооружена и психически неуравновешенна!
— Идиотизма тут ничуть не больше, чем в твоей дурацкой шуточке насчет моего устранения!
— Это не шутка.
— Шутка. Если бы меня устранили, то малыша бы не было…
Тут голос у него дрогнул, и все наши препирательства сами собой сошли на нет, поскольку центром внимания сделался Пятница. Лондэн смотрел на Пятницу, а Пятница — на Лондэна. Я смотрела на обоих по очереди. И тут сын, вынув пальцы изо рта, произнес:
— Задница. 
— Что он сказал?
— Не уверена. Похоже, подцепил словечко у святого Звлкикса.
Лондэн нажал на носик Пятницы.
— Би-ип.
— Сиськи. 
— Значит, устранили меня, да?
— Да.
— Наверное, это самая абсурдная история из всех, какие я слышал в жизни.
— Не стану спорить.
Он помолчал.
— Думаю, она слишком странная, чтобы оказаться неправдой.
Мы одновременно подались навстречу друг к другу, и я въехала ему головой в подбородок. Он громко лязгнул зубами и взвыл от боли — наверное, язык прикусил. Как говаривал Гамлет, все в мире сем не гладко и не просто. Потому-то он и ненавидел реальный мир, который я именно за это и любила.
— Что тут смешного? — возмущенно спросил муж.
— Да ничего, — ответила я, — просто вспомнила, что Гамлет сказал.
— Гамлет? Здесь?
— Нет, у мамы. У него приключился роман с Эммой Гамильтон, чей бойфренд адмирал Нельсон пытался покончить с собой.
— Каким образом?
— Посредством французского флота.
— Нет-нет, — сказал Лондэн, мотая головой. — Хватит с меня одной нелепой истории в день. Послушай, я сам писатель, но не в состоянии придумать такой хре… в смысле, чепухи, какую ты сейчас несешь.
Пятница, несмотря на все мои двойные узлы, ухитрился стянуть ботинок и теперь дергал носок.
— Красивый парнишка, правда? — сказал Лондэн после паузы.
— В папу пошел.
— Не-а, в маму. Он что, постоянно в носу ковыряет?
— Большую часть времени. Это называется «поиск». Увлекательное времяпрепровождение, занимающее детишек с начала времен. Хватит, Пятница.
Сын вынул палец из носа с почти различимым «чпок» и протянул Лондэну своего белого медвежонка.
— Ulkamo laboris nisi ut aliquip.
— Что он сказал?
— Не знаю, — ответила я. — Он говорит на «лорем ипсум». Это такая квазилатынь, которую наборщики используют для демонстрации шрифтов.
Лондэн поднял бровь.
— Ты что, шутишь?
— В Кладезе Погибших Сюжетов она применяется сплошь и рядом.
— Где?!
— В том месте, где все литературные про…
— Довольно! — сказал Лондэн, хлопая в ладоши. — Не годится рассказывать всякую небывальщину на пороге. Входи и расскажи мне все.
Я покачала головой и посмотрела на него.
— Что такое?
— Мама сказала, что Маргариточка Муттинг в городе.
— Наверное, работу получила здесь.
— Правда? — с подозрением спросила я. — А ты откуда знаешь?
— Она работает на моего издателя.
— И ты с ней не встречался?
— Определенно нет!
— Поклянись!
Он поднял руку.
— Слово скаута.
— Ладно, — медленно произнесла я. — Я тебе верю. — И постучала пальцем по губам. — Не войду, пока не получу один прямо здесь!
Лондэн улыбнулся и обнял меня. Мы нежно поцеловались, и меня пронзила дрожь.
— Consequat est laborem, — сказал Пятница, присоединяясь к нашим объятиям.
Мы вошли в дом, и я поставила отпрыска на пол. Его зоркие глазки обшарили дом в поисках чего-нибудь подходящего для опрокидывания на себя.
— Четверг…
— Да?
— Давай считать ради удобства, что меня все же устраняли.
— Ну?
— Тогда всего, что случилось с той минуты, как мы расстались возле здания ТИПА, на самом деле не было?
Я крепко обняла его.
— Было, Лондэн. Этого не должно было быть, но оно было.
— Значит, я страдал по-настоящему?
— Да. И я тоже.
— Когда я жалел, что не увижу тебя растолстевшей… кстати, у тебя фотографий не осталось?
— Вряд ли. Но если обещаешь вести себя хорошо, я покажу тебе растяжки.
— Жду не дождусь.
Лондэн снова поцеловал меня и воззрился на Пятницу, и по его лицу расплылась дурацкая улыбка.
— Четверг!
— Да?
— У меня есть сын!
Я решила его поправить.
— Нет, у нас есть сын.
— Да. Ну, — сказал он, потирая руки, — думаю, ты не прочь поужинать. Ты по-прежнему любишь рыбный пирог?
Раздался грохот: Пятница обнаружил в гостиной вазу и своротил ее. Рассыпаясь в извинениях, я принялась подметать и вытирать пол, а Лондэн сказал, что это пустяки, но дверь в кабинет все же закрыл. Он приготовил ужин на двоих, и я выспросила у него обо всем, чем он занимался, будучи неустраненным, если это вообще имело какой-то смысл, а сама рассказала ему о миссис Ухти-Тухти, словесных бурях, Мелани и всем остальном.
— Значит, граммазиты — это такие паразиты, которые живут в книгах?
— Именно так.
— И если ты не найдешь клона Шекспира, то мы потеряем «Гамлета»?
— Угу.
— И победа в Суперкольце каким-то образом связана с предотвращением ядерной войны?
— Да. Я могу снова переехать к тебе?
— Ящик для носков оставлен, как ты любишь.
Я улыбнулась.
— По алфавиту, слева направо?
— Нет, по цветам спектра, с фиолетового направо… или это Маргариточке так нравилось… Ой! Я просто пошутил! Где твое чувство ю… Ай! Прекрати! Отстань! Нет! Ой!
Но было поздно. Я прижала его к полу и принялась щекотать. Пятница сосал пальцы и с отвращением наблюдал за нами. Лондэн исхитрился вывернуться, перекатился и в свою очередь стал щекотать меня, что мне вовсе не понравилось. Некоторое время мы, обессиленные, валялись на полу и глупо хихикали.
— Ну, Четверг, — сказал он, помогая мне встать, — ты собираешься здесь переночевать?
— Нет.
— Нет?
— Нет. Я собираюсь остаться здесь навсегда.

Мы уложили Пятницу на большую кровать в свободной комнате и сделали ему гнездышко. Он почти везде спокойно засыпал, если с ним был его белый медведь. Я часто оставляла его у Мелани и один раз — у миссис Ухти-Тухти, в ее теплом, укромном домике, где пахло мхом, леденцами и стиральным порошком. Как-то раз он даже заснул у меня на Острове Сокровищ, когда я в прошлом году ездила туда улаживать проблему с козами Бена Ганна. Малыша убаюкал Долговязый Джон, оказавшийся превосходной нянькой.
— Ну а теперь, — начал Лондэн, когда мы поднялись в свою комнату, — у мужчины есть потребности…
— Дай угадаю! Ты хочешь, чтобы я потерла тебе спинку?
— Пожалуйста. Вот тут, между лопатками, где у тебя обычно так хорошо получалось. Мне очень этого не хватало.
— И все?
— Все. А у тебя есть другие идеи?
Он привлек меня к себе, и я захихикала, вдыхая его запах. Я до мелочей помнила, как он выглядел, помнила звук его голоса, но не запах. Я сразу же узнала его, уткнувшись носом в складки его рубашки, и воспоминания о том, как он ухаживал за мной, о наших пикниках, о нашей страсти нахлынули на меня.
— Мне нравится твоя короткая стрижка, — сказал Лондэн.
— А мне нет, — ответила я. — И если ты еще раз взъерошишь мне волосы подобным образом, я могу не справиться с желанием дать тебе в глаз.
Мы улеглись на кровать, и он очень медленно потянул с меня футболку. Она зацепилась за мои часы, и несколько неловких секунд он тихонько дергал ее, стараясь не нарушать романтики момента. Я не выдержала и захихикала.
— О, пожалуйста, будь серьезнее, Четверг! — взмолился он, продолжая дергать.
Я громко расхохоталась, и он следом за мной, потом спросил, нет ли у меня ножниц, и наконец снял с меня надоедливую одежку. Я начала расстегивать пуговицы его рубашки, а он тем временем покрывал мою шею легчайшими щекотными поцелуями. Я попыталась сбросить кроссовки, но забыла их предварительно расшнуровать, и когда один из них все-таки слетел, он просвистел через всю комнату и попал в зеркало, висящее на стене. Оно упало и разбилось.
— Черт! — расстроилась я. — Семь лет счастья не видать.
— Это только двухлетнее зеркало, — сказал Лондэн. — В дешевом магазинчике настоящее семилетнее не купишь!
Я попыталась избавиться от второго кроссовка, промахнулась и заехала Лондэну по голени. Ничего, он ведь потерял в Крыму ногу, и я уже несколько раз попадала ему по протезу. Но на сей раз я не услышала знакомого глухого удара.
— Новая нога?
— Да! Хочешь, покажу?
Он снял брюки и продемонстрировал мне элегантный протез, словно вышедший из итальянской дизайн-студии: сплошные плавные изгибы, блестящий металл и резиновые амортизаторы. Красивая вещь. Всем ногам нога.
— О-о!
— Это мне твой дядя Майкрофт сделал. Здорово, правда?
— Еще бы! А ты сохранил старую?
— В саду. Я в ней гибискус выращиваю.
— Какого цвета?
— Синий.
— Светло-синий или темно-синий?
— Светло.
— А ты, никак, комнату переделал?
— Да. Получил альбом с образцами обоев, не знал, какие выбрать, так что взял да и наклеил все образцы. Интересный эффект получился, не находишь?
— Мне кажется, флок в стиле Регентства не очень сочетается с Бонзо-Вундерпсом.
— Наверное, — согласился он. — Зато весьма экономно.
Я страшно нервничала, он тоже. Мы говорили о чем угодно, только не о том, о чем хотели.
— Тсс!
— Что?
— Это не Пятница?
— Я ничего не слышал.
— У матери слух острый. Я слышу малейший вяк за десять торговых павильонов от меня.
Я встала и пошла проверить сына, но он, конечно же, крепко спал. Прохладный ветер еле заметно шевелил муслиновые занавески на открытом окне, и свет фонарей играл на детском личике. Как же я его любила, каким же маленьким и беззащитным он был! Я облегченно вздохнула и взяла себя в руки. Кроме пьяной выходки, закончившейся, по счастью, ничем, количество романтических связей на моем счету за два с половиной года равнялось нулю. Я ждала этого мгновения тысячу лет, а теперь веду себя словно влюбленная шестнадцатилетка. Я глубоко вздохнула и направилась обратно в нашу комнату, на ходу сдирая с себя майку и брюки и в итоге оставшись в одних носках. Ковыляя и подпрыгивая, я преодолела коридор и остановилась перед дверьми спальни. Свет не горел, изнутри не доносилось ни звука. Это облегчало задачу. Я вошла обнаженной в комнату, бесшумно прокралась по ковру, скользнула в постель и прижалась к Лондэну. Он оказался в пижаме и пах по-другому. Зажегся свет, и мужчина рядом со мной завопил от неожиданности. Это был не Лондэн — это был отец Лондэна, а рядом с ним лежала его жена Хоусон. Они уставились на меня, я на них.
— Простите, ошиблась спальней, — заикаясь, пробормотала я и пулей вылетела из комнаты, по дороге подбирая одежду.
Но я вовсе не ошиблась комнатой, и отсутствие кольца на руке лишь подтвердило то, чего я больше всего боялась: Лондэн вернулся ко мне — и его снова у меня отобрали. Что-то пошло не так. Восстановление не закрепилось.
— Мы с вами не знакомы? — спросила Хоусон, выйдя из комнаты и наблюдая, как я забираю Пятницу из другой спальни, где он оказался под боком у Этель, тетушки Лондэна.
— Нет, — ответила я. — Просто вошла не в тот дом. С кем не бывает!
Позабыв обуться, я сбежала по лестнице, держа под мышкой Пятницу, забрала свой пиджак, висевший на спинке незнакомого кресла в незнакомо обставленной гостиной, и, захлебываясь слезами, выбежала в ночь.

Глава 26
Завтрак с Майкрофтом

ПЕРНАТЫЙ ДРУГ НАЙДЕН В МАЗУТЕ
Загадочный суиндонский маньяк, макающий птиц в мазут, нанес очередной удар. На сей раз его жертвой пал буревестник, обнаруженный вчера в переулке у Коммершал-роуд. Безымянная птица была покрыта толстым слоем липкого вещества, позднее определенного судебно-медицинскими экспертами как сырая нефть. Это седьмой случай менее чем за неделю, и суиндонская полиция принимает меры. «Это седьмой случай менее чем за неделю, — заявил суиндонский полицейский нынешним утром, — и мы принимаем меры». Таинственный охотник за морскими птицами пока не попадался, но эксперты НОЗП (Национального общества защиты птиц) вчера сообщили полиции, что подозреваемый, вероятно, имеет водоизмещение в 280 000 тонн, покрыт ржавчиной и сидит на ближайших скалах. Несмотря на многократное прочесывание указанного района, полиция пока не обнаружила подозреваемого, подходящего под это описание.
«Суиндонский ежедневный вырвиглаз», 18 июля 1988 г.

На следующее утро я сидела на кухне и тупо таращилась на палец, где полагалось быть кольцу. Оно отсутствовало. Мама расхаживала в халате и бигудях. Она покормила ДХ-82, затем выпустила Алана из чулана, где он сидел все эти дни, и выпихнула дронта-экстремиста шваброй на улицу. Он сердито запликал, затем атаковал железную скобу для чистки обуви.
— В чем дело, милая?
— В Лондэне.
— В ком?
— В моем муже. Прошлой ночью его восстановили, но только на два часа.
— Бедняжка моя! Наверное, тебе было очень неловко.
— Неловко?! Не то слово! Я забралась нагишом в постель к мистеру и миссис Парк-Лейн.
Мама побледнела и уронила блюдечко.
— Они тебя узнали?
— Вряд ли.
— Слава ВСБ! — выдохнула она с огромным облегчением.
Больше всего на свете мама боялась публично оказаться в затруднительном положении, а когда твоя дочь залезает в постель к патронам Суиндонской лиги тостов, большей подставы и придумать невозможно.
— С добрым утречком, котенок, — приветствовал меня Майкрофт, просачиваясь в кухню и плюхаясь за стол.
Мой дядя, непревзойденный изобретатель, видимо, только что вернулся с ежегодной Конференции безумных ученых, или БезКона-88.
— Дядя, — отозвалась я, наверное, с меньшим воодушевлением, нежели полагалось, — как я рада снова тебя видеть!
— И я, милая моя, — тепло сказал он. — Насовсем вернулась?
— Не уверена, — ответила я, думая о Лондэне. — А как тетя Полли?
— В лучшем виде. Мы ездили на БезКон, и я получил награду за вклад в науку по совокупности достижений, но, жизнью клянусь, не знаю, за что именно и почему.
Типичное для Майкрофта заявление. Несмотря на неоспоримый талант, он никогда не считал, будто создает нечто действительно полезное или умное, — ему просто нравилось возиться с идеями. Именно благодаря его Прозопорталу я в первый раз попала в книгу. Спасаясь от «Голиафа», он поселился в рассказах о Шерлоке Холмсе, но не мог оттуда выбраться, пока я в прошлом году не вызволила его.
— «Голиаф» больше тебя не беспокоил? — спросила я. — В смысле, после твоего возвращения?
— Пытались, — мягко ответил он, — но от меня они ничего не получили.
— Ты ничего им не сказал?
— Нет. Все хитрее. Я просто не мог. Понимаешь, я ничего не помню о тех своих изобретениях, о которых они меня спрашивали.
— Но как же так?
— Ну, я точно не знаю, — отозвался Майкрофт, прихлебывая чай, — однако, если логично рассуждать, я, скорее всего, изобрел устройство, стирающее память, или что-нибудь в этом роде и выборочно опробовал его на себе и Полли. Получилось то, что мы называем Большим Белым Пятном. Это единственное возможное объяснение.
— Значит, ты не помнишь, как работает Прозопортал?
— Что-что?
— Прозопортал. Устройство для попадания в литературу.
— Они спрашивали меня о чем-то подобном, теперь вот и ты упомянула. Было бы очень любопытно поднапрячься и изобрести его заново, но Полли говорит, не надо. В лаборатории и без того полно всяких устройств, о назначении которых я не имею ни малейшего представления. Например, овинатор. Видимо, он имеет отношение к яйцам, но какое?
— Не знаю.
— Может, оно и к лучшему. Сейчас я тружусь только в мирных целях. Грош цена интеллекту, если он не облегчает жизнь.
— Тут я с тобой согласна. А что ты представлял на БезКоне?
— По большей части теоретическую Нонетотову математику, — ответил Майкрофт, с радостью переключаясь на разговор о любимом предмете — работе. — Про Нонетотову геометрию я ведь тебе рассказывал?
Я кивнула.
— С нею тесно связана Нонетотова теория чисел, а в простейшей форме она позволяет считать в обратную сторону и выводить исходные числа, давшие конечный результат.
— Э?
— Ладно. Положим, у тебя есть числа двенадцать и шестнадцать. Перемножив их, ты получаешь сто девяносто два, так? В традиционной математике ты не знаешь, из чего складывается конечное число. Точно так же можно помножить шестьдесят четыре на три, тридцать два на шесть или даже вычесть из ста девяноста четырех два. Но, глядя на число само по себе, нельзя сказать, как именно оно получено, верно?
— Думаю, да.
— Неправильно думаешь, — улыбнулся Майкрофт. — Нонетотова теория чисел, в отличие от традиционной математики, работает в обратную сторону и тем самым помогает найти четкий вопрос для имеющегося ответа.
— А каково практическое применение этого?
— Да их сотни.
Дядя извлек из кармана сложенный листок бумаги и протянул мне. Я развернула его и увидела на нем простое число: 2216091–1, или два в двести шестнадцать тысяч девяносто первой степени минус единица.
— Похоже на большое число.
— Нет, это еще среднее.
— И?
— Если я расскажу тебе историю, состоящую из десяти тысяч слов, попрошу присвоить каждому слову и знаку препинания число, а затем написать их одно за другим, ты получишь число, состоящее примерно из шестидесяти пяти тысяч цифр. Остается только найти способ его выражения. Используя отрасль Нонетотовой математики, которую я называю фактором сжатия, любое длинное число можно свести к короткому, индексированному.
Я снова посмотрела на листок с формулой.
— Так что же это?
— Проиндексированная «Сонная лощина». Я работаю над сжатием всех книг в число длиной менее пятнадцати цифр. Улавливаешь, а? Вместо того чтобы каждый день покупать газету, ты просто вводишь нужное число в Нонетотов развертывающий калькулятор и читаешь.
— Гениально! — ахнула я.
— Пока все в стадии начальных разработок, но, надеюсь, однажды я смогу предсказать причину по одному взгляду на событие. А потом займусь неизвестными вопросами к известным ответам.
— Например?
— Например, вот тебе ответ: «Господи, нет, все в точности наоборот!» Я всегда хотел понять, каков тут вопрос.
— И в самом деле, — кивнула я, все еще не в силах сообразить, как можно, глядя на цифру девять, понять, квадрат ли это трех или корень из восьмидесяти одного.
Майкрофт улыбнулся и поблагодарил маму за яичницу с беконом, которую она как раз поставила перед ним на стол.

Отъезд леди Гамильтон в восемь тридцать опечалил Гамлета. Он ходил злой и произносил длинные монологи о том, как болит его сердце и как жестоко обошлась с ним судьба. Он утверждал, будто Эмма — его единственная настоящая любовь и с ее отъездом жизнь его станет напрасной, утратит смысл, и лучше бы ему умереть… и так далее и тому подобное, пока Эмма не перебила его и не сказала, что она весьма ему признательна, но ей уже действительно пора, а то она опоздает (правда, так и не смогла объяснить куда).
После этого принц минут пять поливал ее на чем свет стоит, обозвал шлюхой и демонстративно удалился, бормоча что-то насчет хамелеонов. С его уходом мы наконец смогли пожелать ей доброго пути.
— До свиданья, Четверг, — сказала Эмма, пожимая мне руку. — Ты всегда была очень добра ко мне. Надеюсь, и ты получишь мужа обратно. Позволь сделать маленькое замечание, которое, как мне кажется, может оказаться тебе полезным.
— Я вся внимание.
— Не ставь Пачкуна форвардом. Он лучше в защите, особенно когда его прикрывает Биффо. И если хочешь победить — играй жестко.
— Спасибо, — медленно проговорила я. — Вы очень добры.
Я обняла ее, и мама тоже, чуть натянуто, поскольку так и не избавилась от подозрений, будто Эмма крутит роман с папой. Спустя мгновение наша гостья исчезла — наверное, точно так же исчезает для других папа, когда останавливает время.
— Ну вот и все, — сказала мама, вытирая руки о фартук. — Я рада, что она снова обрела своего мужа.
— Да, — неуверенно согласилась я и отправилась на поиски Гамлета.
Погруженный в глубокие раздумья принц сидел на скамейке в розарии.
— С вами все в порядке? — спросила я, усаживаясь рядом.
— Скажите мне правду, мисс Нонетот: я нерешителен?
— Ну… не особенно.
— А теперь честно!
— Возможно… самую капельку.
Гамлет испустил стон и закрыл лицо руками.
— Какой же я тупой, негодный раб! Раб этой пьесы со всеми ее разночтениями, имя которым легион и благодаря которым ученые пишут тома, пытаясь объяснить мое поведение! Вот я люблю Офелию, а в следующее мгновение обхожусь с ней как жестокая скотина. Я то вздорный подросток, то зрелый мужчина, то печальный одиночка, то острослов, поучающий актеров их мастерству. Кто я: философ или унылый тинейджер, поэт или убийца, нерешительный трус или человек действия? Вдруг я и правда сумасшедший или нормальный человек, притворяющийся сумасшедшим, а то даже сумасшедший, притворяющийся нормальным? Судя по всему, отец мой был кровожадным чудовищем — так, может, в свете этого поступок Клавдия не столь ужасен? Действительно ли я видел призрак отца, или то был переодетый Фортинбрас, пытающийся учинить раздор в Дании? Сколько времени я провел в Англии? Сколько мне лет? Я видел шестнадцать разных фильмов, две пьесы, прочел три комикса, прослушал радиопостановку. Все — от Оливье до Гибсона, от Берримора до Уильяма Шатнера в «Совести короля».
— И?
— Да все они разные! — Он огляделся по сторонам, с тихим отчаянием разыскивая свой череп, нашел его и медитативно таращился на него несколько секунд. — Вы представляете себе, под каким давлением я нахожусь, будучи ведущей драматической загадкой в мире?
— Наверное, это невыносимо.
— Так и есть. Мне бы полегчало, пойми меня хоть кто-нибудь, — но никто не понимает. Знаете, сколько книг обо мне написано?
— Сотни?
— Тысячи. И как же на меня клевещут! Обиднее всего этот самый эдипов комплекс. Мамин поцелуй на ночь становится все дольше и дольше. Найду этого Фрейда — морду набью. Моя пьеса — полная и законченная белиберда: четыре акта болтовни и один акт действия. Какого черта все ее смотрят?
Гамлет поник головой и тихо-тихо всхлипнул. Я положила руку ему на плечо.
— Именно за вашу сложность и душевные искания мы и платим деньги. Вы — квинтэссенция трагизма, вы все подвергаете сомнению, вскрываете весь позор и предательство жизни. Требуйся нам только действие, мы бы кроме фильмов с Чаком Норрисом ничего и не смотрели. Как раз ваш путь к победе над собственными демонами и сообщает пьесе тот неочевидный ореол силы, который держит нас в напряжении на протяжении всего действия.
— Все четыре с половиной часа?
— Да, — сказала я, понимая его чувства. — Все четыре с половиной часа.
Он покачал головой.
— Хотел бы я с тобою согласиться, но ответов по-прежнему недостаточно, Горацио.
— Четверг.
— Да, и она тоже. Нужны новые решения и новые грани моего характера. Меньше разговоров, больше действия. Потому я записался на прием у этого… как его… консультанта по выходу из конфликтных ситуаций.
А вот это уже не дело.
— Конфликтолог? Вы уверены, что это разумно?
— Он поможет мне разобраться с дядей, а потом с этим кретином Лаэртом.
Я призадумалась. Энергичный Гамлет, конечно, не подарок, но, поскольку возвращаться ему пока некуда, я хотя бы получу несколько дней передышки. И я решила не мешать ему.
— Когда вы собираетесь с ним побеседовать?
Принц пожал плечами.
— Завтра. А может, послезавтра. Конфликтологи очень занятой народ, сами знаете.
Я облегченно выдохнула. Верный себе, Гамлет до сих пор сомневался. Однако, придя хоть к какому-то решению, он повеселел и продолжал уже спокойнее:
— Но хватит обо мне. Как ваши дела?
Я вкратце поведала ему о своих злоключениях, начиная с повторного устранения Лондэна и закончив необходимостью найти пять хороших игроков, дабы помочь Суиндону выиграть «Суперкольцо».
— Хмм, — протянул он, дослушав, — у меня есть для вас план. Хотите, поделюсь?
— Если только он не касается игры Биффо.
Гамлет замотал головой, опасливо огляделся по сторонам и понизил голос:
— Прикиньтесь, будто вы не в себе, и побольше болтайте. Потом — и это очень важно — вообще ничего не делайте, разве что совсем припрет. И постарайтесь, чтобы все умерли.
— Спасибо, — кивнула я, помолчав. — Запомню.
— Плик! — сказал Алан, который сердито расхаживал по саду.
— По-моему, эта птица нарывается на неприятности, — заметил Гамлет.
Алан, будучи явно не в восторге от Гамлета, решил напасть на него и произвел бросок, целясь противнику в башмак. Неудачный ход. Принц датский вскочил, выхватил шпагу и прежде, чем я успела дернуться, сделал выпад. Он был искусным фехтовальщиком и потому всего лишь срезал Алану хохолок с темечка. Юный дронт, внезапно облысевший, выпучил глаза, со смесью ужаса и восхищения наблюдая, как его перышки медленно опускаются на землю.
— Еще одна попытка, мой пернатый друг, — заявил Гамлет, пряча шпагу в ножны, — и ты пойдешь на жаркое!
Пиквик, наблюдавшая за схваткой из безопасного укрытия у компостной кучи, отважно выступила вперед и встала между Аланом и Гамлетом. На моей памяти она ни разу не проявляла подобной храбрости, но, в конце концов, хулиган Алан приходился ей сыном. Сам он стоял неподвижно, разинув клюв не то от страха, не то от благоговения.

— Тебя к телефону! — крикнула мама.
Я вошла в дом и сняла трубку. Звонил Обри Буженэн. Он хотел, чтобы я поговорила с Альфом Видерзейном и убедила его снова выйти на поле, а также интересовался, нашла ли я недостающих игроков.
— Ищу, — ответила я, листая «Желтые страницы» в разделе «Спортивные агенты». — Я перезвоню. Не теряйте надежды, Обри.
Он что-то проворчал и отсоединился. Я позвонила в «Уилсон Лонсдейл и партнеры», лучшее в Англии спортивное агентство, и с радостью услышала, что здесь можно набрать сколько угодно первоклассных крокетных игроков. Правда, к сожалению, весь их энтузиазм улетучился, стоило мне упомянуть, какую команду я представляю.
— Суиндон? — переспросил один из сотрудников «Лонсдейла». — Только что вспомнил: сейчас у нас никого нет.
— Но вы же сказали, что есть!
— Наверное, опечатка. Всего хорошего.
Короткие гудки. Я обзвонила еще несколько агентств и получила тот же ответ. «Голиаф» и Ган явно крышевали все их базы.
После этого я набрала номер своего старого тренера Альфа Видерзейна и в ходе долгого разговора сумела убедить его отправиться на стадион и сделать все возможное. Я перезвонила Буженэну и передала ему добрые вести об Альфе, но про отсутствие новых игроков решила пока не сообщать.

Проблема существования Лондэна не давала мне покоя, и я разыскала телефон Джулии Хватт, той самой женщины из Общества анонимных утратотерпцев, которая вернула себе мужа. Я позвонила ей и обрисовала ситуацию.
— О да! — с готовностью откликнулась Джулия. — Мой Ральф мерцал, как неисправная лампочка!
Я поблагодарила ее и повесила трубку, проверив, не появилось ли на пальце кольцо. Не появилось.
Я выглянула в сад. Гамлет бродил по газону в глубокой задумчивости, а за ним на безопасном расстоянии следовал Алан. Гамлет обернулся и сердито зыркнул на него. Малыш-дронт сразу стал шелковым и в знак покорности положил голову на землю. Гамлет явно представлялся ему не вымышленным принцем датским, а главным дронтом.
Я улыбнулась про себя и направилась в гостиную, где Пятница при помощи Пиквик строил домик из кубиков. Конечно, помощь в данном контексте означала неотрывное наблюдение. Я посмотрела на часы. Пора на работу. Хорошо бы разбить пару кирпичей, чтобы выпустить пар! Мама согласилась присмотреть за Пятницей, и я послала им обоим прощальный поцелуй.
— Веди себя хорошо.
— Жопа. 
— Что ты сказал?
— Посох. 
— Если это староанглийские ругательства, то святому Звлкиксу светят большие неприятности, да и вам тоже, молодой человек. Мам, ты уверена, что справишься?
— Разумеется. Мы сходим с ним в зоопарк.
— Хорошо. Стой! Кто это — мы?
— Мы с Бисмарком.
— Мама!
— А что? Разве соломенная вдова не может позволить себе время от времени прогуляться в мужской компании?
— Ну, — промямлила я, отчего-то шокированная до глубины души, — почему бы и нет?
— Отлично. Не волнуйся. После зоопарка, может быть, в чайную зайдем. А потом в театр.
Тут она размечталась, и я ушла, потрясенная не только тем, что маме вообще пришло в голову флиртовать с Бисмарком, но и тем, что Джоффи, в конечном счете, мог оказаться прав.

Глава 27
Странная жуть на М4

Джордж Формби, урожденный Джордж Эй Бут, появился на свет в 1904 году в Уигане. Он пошел по стопам своего отца и начал выступать в мюзик-холле. Его визитной карточкой стала гавайская гитара, и к началу войны он сделался признанной звездой варьете, пантомимы и кино. В первые годы войны он и его жена Берил активно ездили с концертами в пользу AHCA, подбадривая войска и снимая серии весьма успешных фильмов. Когда вторжение в Англию стало неизбежным, многие влиятельные сановники и знаменитости эмигрировали в Канаду. Уйдя в подполье вместе с английским Сопротивлением и некоторыми стойкими подразделениями местных сил самообороны, Формби создал нелегальную радиостанцию «Радио святого Георгия» и транслировал песни, шутки и послания тайным агентам по всей стране. Супруги Формби использовали свои многочисленные связи на севере для тайной переправки союзных летчиков в нейтральный Уэльс и создания ячеек Сопротивления, что не давало покоя нацистским захватчикам. После войны Джордж Формби был избран пожизненным президентом Английской республики.
ДЖОН УИЛЬЯМС.
Невероятная карьера Джорджа Формби

Ускользнув от журналистов, подстерегавших меня У здания ТИПА, я припарковалась с тыла и прошмыгнула внутрь. Майор Зануддер уже ждал меня в холле. Он лихо отсалютовал мне, но в это утро я заметила в нем некую настороженность. Я протянула ему очередной клочок бумаги.
— Доброе утро, майор. Сегодня ваша цель — Музей американского романа в Солсбери.
— Очень… хорошо, агент Нонетот.
— В чем дело, майор?
— Ну, — он нервно прикусил губу, — вчера вы посылали меня обыскивать библиотеку знаменитого бельгийца, а сегодня — Музей американского романа. Не поискать ли нам в более, э-э, датских местах?
Я отвела его в сторонку и понизила голос.
— Именно этого они от нас и ждут. Эти датчане умные ребята. Уж не рассчитываете ли вы, что они станут прятать свои книги в таких очевидных местах, как Уэссекская датская библиотека?
Зануддер улыбнулся и постучал себя по носу.
— Очень хитроумно, агент Нонетот!
Он снова отсалютовал, щелкнул каблуками и отбыл. Я улыбнулась про себя и нажала кнопку вызова лифта. Пока майор не настучит Скользому, я могу развлекаться подобным образом семь дней в неделю.
Безотказэн оказался не один. И разговаривал он с человеком, которого я ожидала увидеть в отделе литтективов в последнюю очередь, — с Колом.
— Привет, Четверг!
— Привет, Кол.
Он не улыбался. Я испугалась, не имеет ли это отношения к Синди, но ошиблась.
— Наши приятели из ТИПА-6 говорят, что на шоссе М4 творится какая-то странная жуть, — сообщил он, — а когда речь заходит о странной жути, вызывают…
— …тебя.
— В точку. Но спец по странной жути не может действовать в одиночку, а значит, он вызывает…
— …меня.
— Молодец.
Рядом топтался еще один офицер в темном костюме, характерном для высших подразделений ТИПА, и откровенно посматривал на часы.
— Время поджимает, агент Стокер!
— А в чем дело? — спросила я.
— Да, — подхватил Кол, к чьему несколько философскому взгляду на ситуации, касающиеся жизни и смерти, следовало только чуток попривыкнуть, — в чем дело-то?
Агент бесстрастно посмотрел на нас обоих.
— Секретная информация, — заявил он, — но я имею полномочия сказать вам следующее: если мы не вернем ***** в течение ***** часов, то ***** захватит полную исполнительную ***** и вы можете попрощаться со всяким подобием *****.
— Звучит ***** серьезно, — сказал Кол, поворачиваясь ко мне. — Ты со мной?
— Конечно.

Без всяких объяснений нас доставили к шестнадцатой круговой развязке на М4. ТИПА-6 представляли собой национальную безопасность, что породило забавное столкновение интересов. Отдел, отвечавший за безопасность Формби, также обеспечивал безопасность Гана. По большей части агенты, охранявшие Формби, работали против агентов Гана, которые делали все, чтобы заставить президента уйти. Отделы ТИПА всегда конфликтовали между собой, но внутри одного отдела вражда разгоралась крайне редко. Гану за многое придется ответить.
В любом случае я их недолюбливала, как и Кол, и чем страннее окажется то, ради чего они нас вызвали, тем лучше для них. Никто не обращается к Колу, не исчерпав все остальные способы. Он — последний бастион, за которым реальность дает трещину.
Мы затормозили у обочины, где нас ждали два огромных черных лимузина «бентли». Рядом стояли шесть стандартных полицейских машин. Сидевшие в них оперативники выглядели усталыми и ждали приказов. Стряслось нечто и вправду серьезное.
— Это еще кто? — резко спросил высокий мрачный агент, как только мы вышли из машины.
— Четверг Нонетот, ТИПА-27, — представилась я.
— Литтектив? — хмыкнул он.
— Мне она подходит, — отрезал Кол. — Не дадите мне работать с моими людьми — сами разбирайтесь со своей странной жутью.
Агент ТИПА-6 посмотрел на нас обоих по очереди.
— Жетон.
Я протянула ему свой жетон. Он взял его, внимательно изучил и вернул мне.
— Я — полковник Понт. Глава службы безопасности президента. Это Нерайх, мой заместитель.
Мы с Колом переглянулись. Президент. Дело и впрямь нешуточное!
Нерайх, немногословный человек в темном костюме, кивнул, и Понт продолжил:
— В первую очередь должен подчеркнуть, что дело это огромной государственной важности и мы обращаемся к вам только потому, что больше некуда. Мы оказались поставлены в условия окказионального дефицита главы государства вследствие инцидента высокой трансцедентальной вероятности и надеемся, что вы сумеете осуществить девиртуализацию означенного индивида.
— Кончай вилять, — сказал Кол. — Что происходит?
Понт ссутулился и снял темные очки.
— Мы потеряли президента.
У меня упало сердце. Вот уж действительно дурные новости! Насколько я понимала, президенту полагалось умереть не раньше следующего понедельника, после нейтрализации Гана и «Голиафа». Но его преждевременная смерть или исчезновение позволит канцлеру захватить власть и развязать Третью мировую войну за неделю до предполагаемого срока, а мы так не договаривались.
Кол немного подумал, затем сказал:
— Вот засада…
— Именно.
— Где?
Понт указал на оживленно несущийся по шоссе поток машин:
— Где-то там.
— И давно?
— Двенадцать часов назад. Канцлер Ган каким-то образом пронюхал об этом и настаивает на проведении парламентского голосования по вопросу о предоставлении ему полномочий диктатора сегодня не позже шести вечера. Значит, у нас в запасе восемь часов.
Кол задумчиво кивнул.
— Покажите, где вы видели его в последний раз.
Понт щелкнул пальцами, и к нам подкатил черный «бентли». Мы сели в него, и лимузин выехал на М4, а полицейские машины последовали за нами, создав нечто вроде подвижного дорожного ограждения. Мы двинулись на запад. Через несколько миль плотный поток машин на нашей полосе рассосался сам собой. По дороге Понт описал случившееся. Президента Формби везли из Бата по М4, и где-то между шестнадцатой и семнадцатой развязками, где мы сейчас и находились, он исчез.
«Бентли» плавно остановился на голом асфальте.
— Президентский автомобиль шел в центре конвоя из четырех машин, — рассказывал Понт, пока мы выбирались. — Позади ехал Сондби, я сидел с Нерайхом в передней машине, а Мэллори вез президента. Именно в этой точке я обернулся и увидел, что Мэллори сигналит перед поворотом. Я заметил, как он свернул на обочину, и мы тут же подъехали.
Кол принюхался.
— Что случилось потом?
— Мы потеряли автомобиль из виду. Мы подумали, что они съехали с насыпи, но там оказалось пусто. Ни одна травинка не помята. Машина просто исчезла.
Мы подошли к краю дороги и глянули вниз. Земляная насыпь приподнимала шоссе над окружающей местностью. Поросший бурьяном крутой склон уходил футов на пятнадцать вниз и упирался в забор. Дальше лежало поле, бетонный мост пересекал дренажную канаву, а где-то в полумиле от него виднелись белые домики.
— Ничто не исчезает просто так, — сказал наконец Кол. — Всегда всему есть какая-то причина. Обычно банальная, иногда странная, но причина есть всегда. Нерайх, а вы что скажете?
— То же самое. Его машина начала подъезжать к обочине и затем… просто исчезла из виду.
— Исчезла?
— На самом деле скорее растаяла, — уточнил озадаченный Нерайх.
Кол задумчиво поскреб подбородок, наклонился и зачерпнул горсть придорожного щебня. Маленькие гранулы закаленного стекла, осколки металла и волокна корда. Он вздрогнул.
— Что такое? — напрягся Понт.
— Боюсь, президент Формби ушел… по ту сторону смерти.
— Тогда где же тело? И где машина?
— Существует три типа мертвецов, — пустился в объяснения Кол, загибая пальцы. — Мертвецы, умертвия и полумертвые. У простых мертвецов, по нашей терминологии «неодушевленных», жизненная сила отсутствует начисто. Этим еще повезло. Умертвия считаются «условно одушевленными». С большинством из них я как раз имею дело: это вампиры, зомби, домовые и прочая публика.
— А полумертвые?
— «Неопределенно одушевленные». Это те, кто переходит из одного состояния в другое в некоем промежуточном месте пребывания душ. Мы с вами обычно называем их призраками.
Понт громко рассмеялся, и Кол поднял бровь — единственный внешний признак негодования с его стороны, когда-либо мною виденный.
— Я вызвал вас не для того, чтобы выслушивать всякие бредни про призраков и привидения и длинноногую нечисть, офицер Стокер.
— Вы еще забыли «шумных духов», — ответил ему Кол. — Вы даже не представляете, как они могут нашуметь, если не разобраться с ними по-быстрому.
— Да наплевать! Насколько мне известно, существует одно состояние мертвых, а именно «не живые». Так вы можете сообщить что-нибудь полезное для нашего расследования или нет?
Кол не ответил. Он смерил Понта тяжелым взглядом, затем спустился по склону к высохшему дереву. Голые ветви смотрелись неуместно среди летней зелени, и пластиковые пакеты, запутавшиеся в кроне, лениво шевелились на ветру. Мы с Понтом переглянулись и двинулись следом. Кол с интересом рассматривал короткую траву.
— Если у вас появились какие-то соображения, вы должны поделиться с нами, — сказал Понт, прислоняясь к дереву. — Меня уже несколько утомило все это мумбо-юмбо в духе Нью-эйдж.
— Все мы на определенном этапе попадаем в мир полумертвых, — продолжил Кол, выщипывая пальцами кусочки земли, словно шимпанзе, ловящий блох у партнера, — но для большинства из нас пребывание там длится лишь миллисекунду при переходе из одного типа существования в другой. Моргни в этот момент — и ничего не заметишь. Но есть и другие. Они застревают в мире полумертвых на многие годы. «Неопределенно одушевленные», которые не сознают, что умерли, или, как в случае президента, оказались там случайно.
— И? — спросил Понт, которому Стокер с каждой секундой нравился все меньше.
Кол продолжал рыться в пыли. Агент ТИПА-6 покорно пожал плечами и начал подниматься по склону.
— Он не останавливался отлить на автозаправках в Мембери и Чивли, не так ли? — громко спросил Кол. — Вряд ли он выходил даже в Рединге.
— Откуда вы знаете?
Кол огляделся по сторонам, посмотрел на пустые поля.
— Здесь есть автозаправка.
— Должна была быть, — поправила я его, — но после строительства «Кингтона»… то есть «Леи Деламар» ставить здесь автозаправку сочли нецелесообразным.
— Она тут, — возразил Кол, — просто скрыта от глаз. Случилось следующее: президенту приспичило, и он приказал Мэллори свернуть к ближайшей заправке. Поскольку Мэллори устал, его разум был открыт вещам, обычно невидимым для наших глаз. Он замечает то, что кажется ему заправкой, и сворачивает туда. На какую-то долю секунды миры соприкасаются, президентский «бентли» пересекает их границу, затем связь распадается. Боюсь, дамы и господа, президент Формби случайно угодил в приемную нижнего мира. Живой человек во плоти попал в царство мертвых.
Воцарилась мертвая тишина.
— Самая идиотская сказка, какую мне только приходилось выслушивать, — заявил Понт, не желая ни на минуту терять чувство реальности. — Да записывай я месяц кряду бред сумасшедшего, и то ничего более дурацкого не услышал бы!
— Есть многое на свете, мистер Понт, что и не снилось вашим мудрецам.
Повисла пауза, пока агент ТИПА-6 переваривал факты.
— Как по-вашему, вы сумеете его вернуть?
— Боюсь, не сумеем. Духи полумертвых слетятся к нему, как мотыльки на свет, пытаясь высосать из него жизненную силу и самим вернуться в мир живых. Наша попытка почти наверняка окажется самоубийственной.
Понт шумно выдохнул.
— Ладно. Сколько?
— Десять кусков. Работа в царстве мертвых на грани гибели всегда оплачивается по чрезвычайному тарифу.
— Каждому?
— Коль скоро вы об этом упомянули, то почему бы и нет?
— Ладно, — кивнул Понт с еле заметной ухмылкой, — вы получите свои тридцать серебреников, но только по результатам.
— А по-другому нам их так и так не видать.
Кол поманил меня за собой, и мы перелезли обратно через забор под недоуменными взглядами агентов ТИПА-6, которые никак не могли решить, восхищаться нами или считать нас чокнутыми.
— Ну и нагнал я на них страху! — прошептал Кол, пока мы карабкались вверх по склону между обломками бамперов и осколками пластиковых кузовов. — Нет ничего лучше страшилок про переход в мир мертвых: две-три фразы — и у них уже штаны полны!
— Хочешь сказать, ты все выдумал? — уточнила я с некоторой дрожью в голосе.
Я уже дважды ходила на дело с Колом. В первом случае меня едва не загрыз вампир, а во втором чуть не сожрали зомби.
— Если бы! — отозвался он. — Но если говорить об этом как о чем-то простом, на бабки их не раскрутишь. Это же верняк! В конце концов, что мы теряем?
— Жизнь.
— Ха! Расслабься, Чет. Воспринимай это как интересный опыт, часть яркого узора на гобелене смерти. Готова?
— Нет.
— Ладно. Врежем этим полумертвым как следует!
Когда мы в пятый раз проехали отрезок трассы между шестнадцатой и семнадцатой развязками, не уловив даже намека на потустороннее — нам попадались только усталые автолюбители да коровы, — я начала сомневаться в затее Стокера.
— Кол…
— Ммм? — отозвался он, сосредоточенно вглядываясь в пустое поле, где, по его мнению, находились врата в иной мир.
— Что конкретно мы ищем?
— Понятия не имею, но если президент сумел проделать этот путь, не будучи мертвым, то и мы сумеем. Ты уверена, что не хочешь поставить Биффо полусредним нападающим? В защите он только время впустую тратит. Выдвини Джонно в бомбардиры, а Буженэн и Змей пусть строят защиту.
— Если я не найду еще пять игроков, это не будет иметь никакого значения, — ответила я. — Правда, мне удалось вытащить из отставки Альфа Видерзейна. А ты ведь играл в крокет?
— И не мечтай, Четверг.
— Ой, да ладно!
— Нет.
Повисла длинная пауза. Я смотрела из окна на проезжающие машины, а Кол сосредоточился на дороге, то и дело с надеждой поглядывая на поля по сторонам. День явно намечался долгий, а значит, самое время поговорить о Синди. Я не хотела убивать ее, а Кол явно не обрадуется, если она умрет.
— Так когда вы с Синди поженились?
— Около полутора лет назад. Тебе не доводилось посещать царство мертвых?
— Как-то раз за чашкой кофе Орфей рассказал мне о его греческой версии, но только в общих чертах. А она… ну… работает?
— В библиотеке, — ответил Кол, — на полставки. Я бывал там пару раз: вовсе не так страшно, как кажется.
— В библиотеке?
— В царстве мертвых. Орфей заплатил паромщику, но это фигня. Можно и самому: эти надувные лодки с «Арго» просто прелесть.
Воображение нарисовало Кола, гребущего на яркой резиновой лодке в преисподнюю, но я быстро выбросила эту картинку из головы.
— А в какой библиотеке работает Синди?
— В Хайклоузе. У них есть ясли, так что получается очень удобно. Я хотел бы еще одного ребенка, но Синди пока не рвется. Кстати, как твой муж? До сих пор устранен?
— Мерцает между «быть» или «не быть».
— Значит, надежда есть?
— Надежда есть всегда.
— Прямо-таки мои мысли. Ты когда-нибудь переживала посмертный опыт?
— Да, — ответила я, вспомнив, как в альтернативном времени меня застрелил полицейский снайпер.
— И на что это похоже?
— На тьму.
— Старый добрый вариант, — весело ответил Кол. — У меня всегда так. Нет, нам требуется кое-что получше. Чтобы попасть в царство тьмы, надо подобраться к Мрачному Жнецу на расстояние плевка и зависнуть так, чтобы он нас видел, но достать не мог.
— И как мы это сделаем?
— Понятия не имею.
На семнадцатой развязке он перебрался на противоположную сторону шоссе и пошел на новый круг.
— А чем Синди занималась до замужества?
— Тоже работала библиотекарем. Она происходит из старинного сицилийского клана прирожденных библиотекарей. Ее брат служил в библиотеке ЦРУ.
— ЦРУ?
— Да. Он много странствовал по миру: думаю, составлял книжные каталоги.
Похоже, Синди пыталась рассказать мужу, кто она такая на самом деле, но ей не хватило отваги. Правда о жене могла шокировать Кола, и я решила для начала заронить в его душу зерна сомнения. Если он догадается сам, будет не так больно.
— Хорошо ли платят библиотекарям?
— Еще как! — воскликнул Кол. — Иногда зовут подхалтурить на стороне: срочное индексирование карточек или еще что-нибудь такое. И платят наличными, причем неновыми купюрами, — целые чемоданы денег! Не знаю, как им это удается.
Я вздохнула и оставила эту тему.
Мы нарезали еще два круга. Понт и прочие духи ТИПА-6 давным-давно притомились и отчалили, да я и сама начала уставать.
— Сколько нам еще мотаться? — спросила я, когда мы пошли на седьмой заход.
Небо потемнело. На стекле появились капельки дождя. Кол включил «дворники», те натужно заскрипели.
— А что? Я тебя от чего-то отрываю?
— Я обещала маме, что после пяти часов освобожу ее от Пятницы.
— Но для чего еще существуют бабушки? Кроме того, ты на работе.
— Это не оправдание. Если она разозлится, то вообще откажется сидеть с ним.
— Ей радоваться надо! Мои старики с удовольствием присматривают за Бетти, хотя вот у Синди нет родителей: обоих застрелили полицейские, когда те работали библиотекарями.
— Тебе это не показалось странным?
Стокер пожал плечами.
— При моей работе трудно понять, что странно, а что нет.
— Знакомо. Ты точно не хочешь сыграть в Суперкольце?
— Я скорее возьмусь сверлить зубы вервольфу. — Кол вдавил педаль газа в пол и обогнал длинную череду машин, желающих повернуть на запад. — Надоело мне все это! Смерть, укрой нас своим черным плащом!
Наш автомобиль рванул вперед по объездной дороге, и вдруг на трассу обрушилась стена дождя, да такого сильного, что даже запущенные в полную силу «дворники» не справлялись. Кол включил фары, и мы с убийственной скоростью вылетели на шоссе и пронеслись сквозь брызги от фуры, прежде чем выйти на разгонную прямую. Спидометр показывал девяносто пять миль.
— Как по-твоему, не лучше ли нам притормозить? — крикнула я, но Стокер лишь усмехнулся, как безумный, и пошел на правый обгон.
Мы мчались почти на ста милях, когда Кол ткнул пальцем в окно:
— Смотри!
Я прижалась носом к стеклу. Пустое поле, ничего, кроме пелены дождя, падающей со свинцовых небес. И тут мой глаз уловил серебристую звездочку, слабую, как блуждающий огонек. Она могла оказаться чем угодно, но опытный глаз Кола выхватил именно то, что искал: щель в темном занавесе, отделяющем мир живых от мира мертвых.
— Туда! — крикнул он и резко вывернул руль.
Мимо промелькнула обочина М4, насыпь, белые ветви мертвого дерева и струи дождя в свете фар, потом колеса глухо бухнули по дренажной канаве, и дорога осталась позади. Внезапно всякое сопротивление исчезло, словно мы поднялись в воздух, и я уже приготовилась к жесткому приземлению. Но этого не случилось. Спустя мгновение мы медленно подъехали к заправке в глухой ночи. Дождь прекратился. В чернильном небе не горело ни единой звездочки. Мы прибыли на место.

Глава 28
Автозаправка Даунтси

Путь далек, а время мчится —
Не теряй в нем ничего.
Помни, что биенье сердца —
Погребальный марш его.

ГЕНРИ УОДСВОРТ ЛОНГФЕЛЛО.
Псалом Жизни
Мы медленно подъехали к черному президентскому «бентли» и припарковались рядом. Машина стояла пустая, в замке зажигания торчали ключи.
— Похоже, мы не опоздали. Какие будут идеи?
— Насколько я понимаю, лира работает неплохо, главное — не оборачиваться.
— Это не обязательно. Предлагаю следующее: находим президента и сматываемся. Всякого, кто попытается нам помешать, превращаем в котлету. Ну, как тебе?
— Ого! Ты, похоже, продумал все до мельчайших деталей.
— Красота — в простоте.
Кол понаблюдал за людьми, входящими на автозаправочную станцию, и вылез из машины.
— Эти врата не только для жертв аварий, — прошептал он, открывая багажник и доставая помповое ружье. — Судя по нумерации, данный портал обслуживает большую часть Уэссекса и кусочек Оксфордшира. Много лет назад в подобном месте никто не нуждался. Просто откидываешь копыта и отправляешься либо наверх, либо вниз. Все просто.
— Так что же изменилось?
Кол вскрыл коробку с патронами и один за другим запихал их в ружье.
— В первую очередь распространение атеизма, но по большей части дело в развитии техники реанимации. Наступает смерть — ты попадаешь сюда, тебя реанимируют — ты уходишь отсюда.
— Ладно. Но как сюда занесло президента?
Кол набил карманы патронами и сунул обрез в длинный карман с внутренней стороны плаща.
— Случайно. Ему не положено здесь находиться, как и нам. Готова?
Я кивнула.
— Тогда пошли посмотрим, что происходит. И веди себя тихо — незачем привлекать внимание.
Мы медленно двинулись от машины к зданию станции. Эвакуаторы, перевозившие пустые автомобили отлетевших душ, проезжали мимо и исчезали в тумане, клубившемся над пандусом выезда.
Мы открыли двери и вошли в здание, проигнорировав парня из Королевского общества автомобилистов, который неуклюже попытался продать нам членские карточки. Внутри оказалось светло и просторно, едва уловимо пахло дезинфекцией — то есть все практически так же, как на любой другой автозаправке. Но посетители были совершенно другими. Говорили они невнятно и тихо, двигались замедленно, словно груз жизни давил им на плечи. Я заметила еще одну странную вещь: заходило довольно много народу, а вот выходило куда меньше.
Миновав шеренгу неработающих телефонов, мы вошли в кафетерий, где пахло свежим чаем и пиццей. Люди сидели группами и тихо переговаривались, листая старые газеты и попивая кофе. На некоторых столах стояли подставочки с номерами еще не поданных заказов.
— Неужели все они мертвы? — спросила я.
— Почти все. Не забывай, это просто врата.
Кол потянул меня за рукав и показал на мост, который соединял наше, южное крыло автозаправки с другим, северным. Сквозь немытое окно я разглядела пешеходный мост, изящной аркой перекинувшийся над уходящей в никуда проезжей частью.
— Значит, никто не возвращается?
— Безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам, — ответил Кол. — Наше последнее странствие.
Официантка выкрикнула номер:
— Тридцать второй!
— Здесь! — отозвалась парочка рядом с нами.
— Спасибо, север вас ждет.
— Север? — переспросила женщина. — Тут какая-то ошибка. Мы заказывали рыбу с картошкой и горошком, две порции.
— Можете перейти по пешеходному мостику. Спасибо!
Парочка, ворча себе под нос, тем не менее встала, медленно поднялась по ступенькам к пешеходному мосту и двинулась на ту сторону. Они уходили, и их фигуры становились все более расплывчатыми, пока не исчезли совсем. Я вздрогнула и ради успокоения посмотрела на дорогу в мир живых. Я смутно различала перегруженное в час пик шоссе М4, огни, расплывающиеся на мокром от дождя асфальте. Живые ехали домой, к своим любимым. Господи, что я здесь делаю?!
От размышлений меня отвлек Кол. Он ткнул меня в бок и указал в дальний угол кафетерия, где у столика в одиночестве сидел дряхлый старик. Я пару раз видела президента Формби, но это было лет десять назад. Согласно данным моего папы, не пройдет и шести дней, как любимец нации умрет естественной смертью, и с нашей стороны было бы нечестно сетовать на его безвременную кончину. Президента отличала болезненная худоба, глаза запали. Его знаменитые зубы явственнее, чем прежде, торчали вперед. Нелегко всю жизнь развлекать публику, а провести половину этой жизни в политике — еще стократ тяжелее. Формби держался только ради того, чтобы не допустить Гана к власти, но, судя по его виду, хватка слабела, и он это понимал.
Я дернулась вперед, но Кол негромко произнес:
— Возможно, мы опоздали. Взгляни на его столик.
Перед президентом стоял номер 33. Я ощутила, как подобрался, а затем расслабился Кол, словно увидел знакомого, которому не хотел бы попасться на глаза.
— Четверг, — шепнул он, — во что бы то ни стало отведи президента в мою машину прежде, чем вернется официантка. Мне надо кое с чем разобраться. Встретимся снаружи.
— Что? Эй, Кол!
Но он уже медленно плыл между отлетевшими душами, толпившимися вокруг газетного киоска, пока не пропал из виду. Я глубоко вздохнула и подошла к столику Формби.
— Привет, барышня! — сказал президент. — Где мои телохранители?
— На разъяснения нет времени, мистер президент, но вы должны пойти со мной.
— Отлично, — покладисто ответил он. — Если вы так говорите, то пойдем. Но я только что заказал пирог и чипсы. Кажется, целую лошадь бы съел!
Он улыбнулся и слабо хохотнул.
— Нам надо идти, — настаивала я. — Я все объясню потом, честное слово!
— Но я уже заплатил…
— Столик тридцать три? — уточнила подкравшаяся сзади официантка.
— Это мы, — весело отозвался президент.
— С вашим заказом возникла заминка. Сейчас вам пора ехать, но мы будем держать его для вас горячим.
Я облегченно вздохнула. Ему еще рано умирать, и персоналу это известно.
— Так мы можем идти?
— Не пойду, пока мне не вернут деньги! — уперся он.
— Ваша жизнь в опасности, мистер президент.
— Моя жизнь множество раз висела на волоске, юная леди, но я не уйду, пока не получу назад свою десятку!
— Я верну ее вам, — заверила я, — а теперь уходим отсюда.
Я подняла его на ноги, и мы двинулись к выходу. Но стоило нам толкнуть дверь и выйти наружу, как из мрака появились трое подозрительных типов. Все они были вооружены.
— Так-так! — произнес первый, одетый в сильно помятую и поношенную ТИПА-форму. Он зарос щетиной, волосы слиплись, лицо покрывала почти трупная бледность. В одной руке он держал старый ТИПА-револьвер, а другую крепко прижимал к собственному темечку. — Похоже, у нас тут живчики!
— Брось оружие! — велел мне второй.
— Всю жизнь жалеть будете!
Не успев договорить, я уже осознала глупость подобного замечания.
— Поздновато нам жалеть. Твой пистолет, будь любезна.
Я подчинилась, и он схватил Формби и поволок внутрь, а первый забрал мой пистолет и сунул его в карман.
— А теперь и ты давай внутрь, — приказал он. — У нас тут дельце, а время уходит.
Я не знала, где сейчас Кол, но он, несомненно, почуял опасность. Думаю, у него имелся некий план, и, если потянуть время, возможно, это сыграет ему на руку.
— Чего вы хотите?
— Да не особенно много, — рассмеялся мужчина, придерживавший голову рукой. — Всего-то твою душу!
— А душенька-то у нее вроде ничего, — заметил третий, ткнув в мою сторону чем-то наподобие дозиметра. — Жизни хоть отбавляй! Старикану-то всего шесть дней осталось, за него много не дадут.
Мне все это не нравилось, совершенно не нравилось.
— Двигай, — сказал первый, показывая на двери.
— И куда же?
— На северную сторону.
— Только через мой труп!
— Ну, если дело в эт…
Третий не закончил. Его грудь взорвалась и разлетелась на тысячи высохших клочьев, пахнущих гнилыми овощами. Первый обернулся и выстрелил в направлении кафетерия. Я воспользовалась случаем, метнулась на парковку и укрылась за машиной. Через две секунды я осторожно выглянула. Кол находился внутри и вел перестрелку с тем, первым типом, который засел за президентским «бентли», по-прежнему держа руку на голове. Я выругала себя за отданное оружие, но при внимательном взгляде на все это — ночь, шоссе, заправку — меня охватило ощущение дежавю. Нет, все оборачивалось еще интереснее: я действительно побывала здесь в момент темпорального прыжка три года назад! Тогда я наблюдала заварушку, в которую сейчас влипла, и припасла для самой себя пистолет. Я огляделась по сторонам: за спиной у меня находились мужчина и женщина, я и Безотказэн, и они прыгали в «спидстер» — мой «спидстер». Ухмыляясь, я опустилась на четвереньки и пошарила под колесом. Пальцы нащупали рукоять, я сняла пистолет с предохранителя и выскочила из-за машины, стреляя на ходу. Первый тип увидел меня и рванул к киоску, рассчитывая укрыться в толпе, которая в ужасе рассыпалась. Я осторожно вошла в опустевшее помещение заправки и присоединилась к Колу у дверей магазина. Отсюда великолепно просматривался мостик: никто не мог перейти на северную сторону, не миновав нас. Я перезарядила пистолет.
— Высокий — мой бывший напарник по ТИПА-17 Чесней, — сообщил Кол, перезаряжая ружье. — Галстук прикрывает рану на шее — я ему перерубил ее. Бедняге приходится придерживать голову, чтобы не отвалилась.
— А! Я-то все гадала, чего это он? Но ведь без головы не живут!
— Как правило. Видимо, отстегивает стражам врат или еще как-то изворачивается. Сдается мне, он промышляет каким-то паскудством вроде перепродажи душ.
— Погоди-погоди, не торопись. Твой бывший напарник Чесней, который мертв, занимается контрабандным вывозом душ из преисподней?
— Похоже на то. Смерти плевать на чины и звания, она больше заинтересована в соблюдении квот. В конце концов, какая разница — одна отлетевшая душа или другая?
— Значит…
— Именно. Чесней меняет души умерших на души живых и здоровых.
— Я могла бы сказать: «Не пудри мне мозги!» — но ты, кажется, не врешь.
— Лучше бы врал! Уверен, у них тут славное маленькое предприятие. Туда и угодил водитель Формби, Мэллори. Ладно, план таков: вместо президента оставляем заложника, и, как только ты оказываешься у них, я отвожу Формби в безопасное место и возвращаюсь за тобой.
— У меня есть идея получше, — ответила я. — Давай обменяем на Формби тебя, а я отправлюсь за помощью.
— Я думал, ты подробно изучила преисподнюю по рассказам твоего приятеля Орфея, — съязвил Кол.
— Ага, сплетни за чашкой кофе! А ты, кстати, и раньше там бывал. Сам же расхваливал надувные лодки с «Арго», на которых можно добраться до мира мертвых!
— Ну-у, — протянул Кол, — на самом деле плавание было скорее теоретическое…
— Значит, ты действуешь наобум?
— Угу. Но за десять кусков можно и рискнуть.
Времени на разговоры не оставалось, поскольку раздались выстрелы. Одна из пуль разнесла полку в магазине, послышался испуганный вопль покупателя. Не успела я шелохнуться, как Кол пальнул в потолок, и светильник рассыпался яркими искорками.
— Не заметила, кто в нас стрелял?
— Одно могу сказать точно: не лампа.
— Надо же было как-то отреагировать! Прикрой меня.
Он выскочил и начал палить. Я, как последняя дура, присоединилась к нему. Раньше моя неспособность полностью осмыслить происходящее казалась мне преимуществом, поскольку Кол более или менее знал, что делает. Однако в данный момент я однозначно видела, что это не тот случай и пора делать ноги. Несколько раз без толку выстрелив в коридор, мы прекратили огонь и юркнули за угол.
— Чесней! — крикнул Кол. — Я хочу поговорить с тобой!
— Что тебе здесь надо? Это моя территория!
— Одна голова хорошо, а две лучше, — отозвался Кол, подавив смешок. — Уверен, мы сумеем договориться!
Молчание. Затем снова раздался голос Чеснея:
— Не стреляйте. Мы выходим.
Чесней вышел на открытое место рядом с детскими качелями в форме вертолета и «Говорящим Уиллом», читающим «Кориолана». Оставшийся подручный встал рядом с ним, удерживая президента.
— Привет, Кол. — Чесней был высок и так бледен, словно у него ни кровинки в теле не осталось. — Я не простил тебе своей гибели.
— Я зарабатываю на жизнь ликвидацией вампиров, Дейв. Ты стал вампиром и тем самым вынудил меня к действиям.
— Вынудил?
— Конечно. Ты же собирался вонзить клыки в шею восемнадцатилетней девственницы и превратить ее в безвольную оболочку, полностью тебе подчиняющуюся.
— У каждого свое хобби.
— Собирал бы ты паровозики, — ответил Кол, — я бы не имел ничего против. Но распространения вампиризма я не потерплю. — Он кивнул на шею Чеснея: — Да, изрядная у тебя там ссадина.
— Очень смешно. Так чего тебе надо?
— Немного. Хочу получить назад президента Формби.
— А взамен?
Кол качнул дулом ружья в мою сторону.
— Четверг. В ней уйма жизни. Отдай мне пистолет, милая.
— Что?! — взвыла я с тщательно разыгранным негодованием.
— Делай, как я сказал. Президента надо спасать любой ценой, сама говорила.
Я отдала пистолет.
— Хорошо. Теперь ступай вперед.
Я медленно двинулась по вестибюлю. Попрятавшиеся под столами посетители наблюдали за мной с болезненным восхищением. Мы остановились в десяти ярдах от противника, возле галереи игровых автоматов.
— Пускай президента.
Чесней кивнул своему головорезу, и тот отпустил пленника. Формби, немного сбитый с толку, потрусил к нам.
— Теперь посылай сюда Четверг.
— Ни фига себе! — воскликнул Кол. — Ты до сих пор ходишь с этим древним ТИПА-револьвером? Лучше возьми ее пистолет, ей он больше не понадобится.
И он бросил мое оружие бывшему напарнику. Чесней машинально протянул за пистолетом руку, причем именно ту, которой придерживал голову. Голова опасно закачалась. Он попытался подхватить ее, но только испортил дело. Голова отделилась от шеи, пролетела между его беспорядочно мечущимися руками и шмякнулась на пол, словно большой кочан капусты.
Непотребная картина отвлекла напарника Чеснея, и Кол выстрелом разоружил его. Не понимая, почему все веселье должно доставаться Стокеру, я кинулась вперед, поддела отскочившую от пола голову Чеснея носком ботинка и точнехонько послала ее в дверь галереи игровых автоматов, где она одним ударом выбила триста очков на баскетбольной консоли. Кол двинул обалдевшего и обезглавленного Чеснея под дых и отобрал у него оба моих пистолета. Я схватила за руку президента, и мы помчались к парковке, а голова Чеснея ругалась нам вслед, вися вверх тормашками в баскетбольной корзине.
Добравшись до машины, Кол ухмыльнулся.
— Чесней и впрямь потерял…
— Не надо. Это слишком банально.
— Я попал в какой-то тематический парк? — спросил Формби, когда мы запихнули его в машину Кола.
— Вроде того, господин президент, — ответила я, когда мы, взвизгнув покрышками, задним ходом выехали с парковки и рванули на выезд.
Никто не пытался нас остановить, и спустя несколько секунд мы уже щурились от дневного света и дождя на западной полосе М4. Я заметила время: 17.03. Еще вполне успеем довезти президента до телефона и не дать парламенту проголосовать в пользу Гана. Я протянула руку Колу, тот радостно пожал ее и вернул мне пистолет, все еще покрытый прахом прихвостня Чеснея.
— Видела, какая у него рожа сделалась, когда башка начала отваливаться? — хихикнул Кол. — Вот ради таких моментов и стоит жить!

Глава 29
Кот, ранее известный как Чеширский

ДАТСКИЙ КОРОЛЬ ТЕРПИТ ФИАСКО В ПОПЫТКЕ УПРАВЛЯТЬ ПРИЛИВОМ
Еще один поразительный образчик датской тупости! Как выяснили наши корреспонденты, король Канут Датский пытался употребить свою власть, дабы остановить наступающий прилив. Разумеется, ничего не вышло, и полоумный монарх промок. Датские власти тут же принялись опровергать эту историю и с непристойной поспешностью обрушились на блистательную и объективную английскую прессу со следующими лживыми заявлениями: «Во-первых, это был не Канут, а Кнут, — начал свою дикую и совершенно неубедительную тираду датский министр пропаганды. — Вы, англичане, называете его Канутом, чтобы не было так очевидно, что в течение двухсот лет вами правили иностранцы. И тот Кнут вовсе не пытался приказывать морю: наоборот, он хотел продемонстрировать своим чересчур льстивым придворным, что море ему подчиняться не станет. К тому же все это случилось девятьсот лет назад — если вообще имело место». Получить комментарии от самого короля Канута не удалось.
«ЖАБ-ньюс», 18 июля 1988 г.

Мы заверили президента, что это действительно такой парк аттракционов на тему автозаправочных станций. Нерайх и Понт искренне обрадовались, получив президента назад, а Хоули Ган отменил голосование в парламенте. Более того, он провел молчаливый благодарственный молебен в честь возвращения Формби. А нам с Колом выдали по подписанному задним числом чеку и пообещали представить к «Банджолеле с дубовыми листьями» за мужество и верность долгу.
Покончив с тяжелой работой, мы с Колом распрощались, и я вернулась в офис ТИПА.
На заднем дворе возле моей машины меня поджидал недовольный майор Зануддер.
— Опять никаких датских книг, агент Нонетот! — процедил он, вручая мне отчет. — Еще один провал, и я подам рапорт наверх!
Я смерила его гневным взглядом, шагнула к нему и ткнула пальцем в грудь.
Как минимум до Суперкольца Скользом не должен обо мне вспоминать.
— Вы обвиняете меня в собственных неудачах?
— Ну, то есть, я хочу сказать…
Он несколько сбавил тон и нервно попятился.
— Удвойте усердие, майор Зануддер, или я смещу вас! Понятно?
Последние слова я выкрикнула. Не следовало этого делать, но я уже начала отчаиваться. Только Скользома на хвосте мне сейчас не хватало!
— К-к-к-конечно, — проблеял Зануддер. — Я сам во всем виноват.
— Вот и хорошо, — выпрямилась я. — Завтра нагрянете с обыском в Гильдию австралийских писателей в Вуттон-Бассетте.
Зануддер вытер лоб и отдал честь.
— Как скажете, мисс Нонетот!

Я надеялась объехать разномастную толпу журналистов и телевизионщиков, но они проявили настойчивость, достойную лучшего применения, и мне пришлось остановиться.
— Мисс Нонетот, — начал корреспондент «ЖАБ-спортс», отпихивая пятерых или шестерых конкурентов, пытавшихся поймать наиболее удачный ракурс моего лица, — какова ваша реакция на то, что пятеро лучших игроков «Суиндонских молотков» ушли из команды под угрозой смерти?
Это стало для меня новостью, но я не подала виду.
— Мы в процессе набора новых игроков…
— Мисс менеджер, но раз у вас в команде только пять человек, не лучше ли сразу сдаться?
— Мы выйдем на поле, уверяю вас.
— А как вы прокомментируете слух, будто «Редингские громилы» выписали себе в форварды знаменитого «Костолома» Макгада?
— Так же, как и всегда: Суперкольцо станет крупнейшей победой Суиндона.
— Кое-кто считает вас неспособной исполнять обязанности менеджера команды вследствие вашего чрезвычайно противоречивого решения поставить Биффо в защиту.
— Положение игроков на поле находится в процессе обсуждения и зависит от мистера Буженэна. А теперь прошу прощения…
Мотор завелся, и здание ТИПА осталось позади, а репортеры бежали следом и выкрикивали вопросы. Я снова оказалась на пике популярности, и мне это совершенно не нравилось.

Я успела домой как раз вовремя, избавив маму от приготовления очередной порции чая для Пятницы.
— Восемь рыбных палочек! — прошептала она, потрясенная аппетитом внука. — Восемь!
— Это еще ничего, — утешила я ее, пряча полученный чек в новом заварочном чайнике и щекоча Пятницу за ушком. — Ты еще не видела, сколько бобов он может съесть!
— Телефон трезвонил целый день. Какой-то Обри, угрозы убийства и прочие ужасы.
— Я ему перезвоню. А как зоопарк?
— О-о-о! — мурлыкнула она, поправила прическу и выплыла из кухни.
Я подождала, пока она свернет за угол, и наклонилась поближе к Пятнице.
— А Бисмарк и бабушка… целовались?
— Tempor incididunt un labore, — загадочно ответил он, — et dolore magna aliqua.
— Надеюсь, дорогой, это означает «однозначно нет», — прошептала я, наполняя его бутылочку.
По ходу дела я заметила на пальце обручальное кольцо и задумчиво уставилась на него. Лондэн снова вернулся.
Я крепко сжала кулак, схватила трубку и набрала номер.
— Алло, — послышался голос Лондэна.
— Это Четверг.
— Четверг! — воскликнул он со смесью облегчения и тревоги. — Что с тобой случилось? Я ждал тебя в спальне, а потом услышал, как внизу хлопнула дверь. Я что-то сделал не так?
— Нет, Лонд, все так. Просто тебя опять устранили.
— Меня до сих пор нет?!
— Конечно, ты есть!
Повисла долгая пауза. Слишком долгая. Я посмотрела на руку. Обручальное кольцо снова исчезло. Я вздохнула, положила трубку и с тяжелым сердцем вернулась к Пятнице.
Купая сына, я позвонила Обри и постаралась убедить его плюнуть на дезертиров. Велела продолжать тренировки и пообещала доставить ему новых игроков. У меня не имелось на этот счет никаких идей, но капитана я в данное обстоятельство посвящать не стала. Просто заверила, что все на мази.
— Ладно, мне пора, — сказала я ему наконец. — Надо вымыть Пятнице голову, а одной рукой этого никак не сделать.

Вечером, когда я читала Пятнице «Пиноккио», на шкафу в моей комнате материализовался здоровенный полосатый котище. Возник он не сразу: сначала обозначился кончик хвоста, а под конец появилась широкая улыбка. На заре своей карьеры в «Алисе в Стране чудес» он звался Чеширским Котом, но, поскольку границы графства перенесли, теперь он именовался Единственным и полномочным представителем уоррингтонских котов, однако выговорить сей титул удавалось не всякому, и поэтому в основном его называли менее официально — Бывшим Чеширским Котом или просто Котом. На самом деле его звали Арчибальд, но так обращаться к нему дозволялось только его маме в моменты их редких встреч.
Он очень тесно сотрудничал с беллетрицией, где заведовал Великой библиотекой — разветвленным и почти бесконечным хранилищем всех когда-либо написанных книг. Он служил обербиблиотекарем и знал все обо всех книгах, находившихся на его попечении: читают их в данный момент или нет, и если да, то кто, — все, кроме того, персонажем какой из них являлся Хоули Ган. Пятница захихикал и вытянул в ту сторону пальчик, когда Кот завершил появление и воззрился на нас с застывшей на мордочке улыбкой, с интересом прислушиваясь к чтению.
— Привет! — поздоровался он, как только я закончила, поцеловала Пятницу и погасила ночник. — У меня есть для тебя кое-какая информация.
— О чем?
— О Хоули Гане.
Я снесла Кота вниз, где он устроился на микроволновке, пока я заваривала чай.
— И что ты выяснил?
— Я выяснил, что жрец — это не тот, кто все время жрет, а такой древний священник.
— Я имела в виду Гана.
— А. Ну да. Я провел тщательнейшее расследование, и такого персонажа нет ни в Великой библиотеке, ни в Кладезе Погибших Сюжетов. Откуда бы он ни взялся, он не из опубликованной прозы, поэзии, анекдота, документалистики или книги по рукоделию.
— Сомневаюсь, что ты явился сюда исключительно с целью поведать мне о своем фиаско, Чеш, — сказала я. — А хорошие новости есть?
Кот сверкнул глазами и дернул усами.
— Книжки, выпущенные за счет автора! — торжествующе объявил он.
Это было озарение. Мне и в голову не приходило, что Хоули Ган мог происходить оттуда. Царство самиздата представляло собой причудливую смесь из краеведческих трудов, поэтических сборников, графоманской нетленки — и редких истинных жемчужин. Дождись они официальной публикации, их бы приняли в Великую библиотеку с распростертыми объятиями. Но такого не случалось.
— Ты уверен?
Кот протянул мне каталожную карточку.
— Я понимаю, как это важно для тебя, и потому позволил себе некоторую вольность.
Я прочла карточку вслух:
— «Застарелая похоть». Издана в тысяча девятьсот тридцать первом году. Ограниченный тираж в сто экземпляров. Автор — Дафна Фаркитт.
Я уставилась на Кота. Дафна Фаркитт! Создатель почти пятисот любовных романов и звезда этого жанра!
— Прежде чем прославиться своими поистине ужасными книгами, она издавала эти поистине ужасные книги за свой счет, — сообщил Кот. — Хоули выступает в них как жаждущий самоутверждения мелкий политикан. Он не главный персонаж. Упоминается от силы пару раз и даже описания не имеет.
— Ты можешь доставить меня в хранилище самиздата? — спросила я.
— Такого хранилища нет, — пожал плечами Кот. — У нас имеются данные о количестве экземпляров и краткие обзоры, собранные по крупицам из объявлений издателей, печатающих авторов за их счет, а также из «Ежемесячника графомана». А больше почти ничего и нет. Впрочем, нам всего-то и надо найти один экземпляр — и дело в шляпе.
Он снова улыбнулся, но я помрачнела.
— Все не так просто, Кот. Взгляни-ка вот на это.
Я показала ему последний выпуск «ЖАБа». Кот старательно нацепил очки и прочел: «Вакханалия сожжения датских книг достигла нового витка: уничтожению обречены романы родившейся в Копенгагене Фаркитт».
— Не понимаю, — сказал Кот, протягивая жадную лапу к рекламе кошачьего корма, — зачем сжигать все ее книги?
— Видимо, — ответила я, — ему не под силу отыскать все экземпляры «Застарелой похоти», и с отчаяния он развязал антидатскую кампанию в качестве прикрытия. Если ему повезет, эти идиоты, жгущие датские книги, все сделают за него. Какая же я дура, что сразу не догадалась! Вот скажи, где бы ты спрятал иголку?
Повисла длинная пауза.
— Сдаюсь, — признал свое поражение Кот. — И где бы ты спрятала иголку?
— В стогу сена.
Я задумчиво уставилась в окно. «Застарелая похоть». Я не знала, сколько экземпляров из сотенного тиража уцелело. Но поскольку книги Фаркитт до сих пор подлежали сожжению, хоть один-то наверняка остался. Неопубликованный роман Фаркитт являлся ключом к свержению Гана. Такой шанс нельзя упускать.
— А почему ты стала бы прятать иголку в стоге сена? — спросил Кот, молча обдумывавший мой ответ в течение нескольких минут.
— По аналогии, — объяснила я. — Гану нужно уничтожить все экземпляры романа, но он не хочет возбуждать лишние подозрения и поэтому нападает на стог сена — датчан, а не на иголку — Фаркитт. Понял?
— Понял.
— Хорошо.
— Ладно, тогда я пойду, — заявил Кот и исчез.
Это меня не слишком удивило, поскольку Кот обычно таким вот манером и удалялся. Я разлила чай по чашкам, добавила молока и поставила чашки на поднос. Я как раз размышляла, где искать экземпляр «Застарелой похоти», а также, с большей озабоченностью, не позвонить ли еще раз Джулии и не уточнить, долго ли ее муж «мерцал, как лампочка», когда снова возник Кот, осторожно балансируя на кенвудовском миксере.
— Кстати, — сказал он, — Грифон просил передать, что через две недели будет вынесен приговор по делу о твоем вторжении в повествование. Хочешь поприсутствовать?
Речь шла о тех временах, когда я изменила финал «Джен Эйр». Меня признали виновной, но неповоротливая судебная система Книгомирья бесконечно затягивала вынесение определения по делу.
— Нет, — помолчав, сказала я. — Пусть сам заглянет и сообщит, что они там решили.
— Я ему передам. Ладно, пока, — сказал Кот и исчез, на сей раз окончательно.

Я зацепила ногой дверь в мастерскую Майкрофта и придержала ее для Пиквик, затем захлопнула ее перед носом у Алана и поставила поднос на верстак. Майкрофт и Полли внимательно рассматривали маленький кусок бронзы странной формы.
— Спасибо, кисонька, — сказала Полли. — Как твои дела?
— Честно говоря, не очень, тетушка.
Полли прожила с Майкрофтом больше сорока лет и, внешне оставаясь в тени, являлась едва ли не столь же блистательным изобретателем, как и ее муж. Ей уже перевалило за семьдесят, и она относилась к раздражительному и забывчивому Майкрофту с терпением, которое меня вдохновляло. «Просто надо воспринимать его как пятилетнего ребенка с коэффициентом интеллекта в двести шестьдесят единиц», — поделилась она со мной однажды. Полли взяла чай и подула на него.
— Ты по-прежнему хочешь поставить Пачкуна в оборону?
— На самом деле я думала о Биффо.
— И Пачкун, и Биффо в защите — пустая трата сил, — пробормотал Майкрофт, нанося напильником тонкий штрих на бронзовый многогранник. — Поставь туда Змея. Опыта у него маловато, согласен, но играет он хорошо, и на его стороне молодость.
— Командную стратегию я оставляю на откуп Обри.
— Надеюсь, он в этом разбирается. Что скажешь?
Он протянул мне многогранник размером с грейпфрут, и я повертела его в руках. Некоторые грани имели четное количество сторон, другие — нечетное, а третьи, как ни удивительно, одновременно четное и нечетное! Глаза мои отказывались воспринимать увиденное.
— Очень… мило, — ответила я. — А для чего это?
— Для чего? — улыбнулся Майкрофт. — Положи его на верстак и увидишь!
Я повиновалась, но странная отливка, закачавшись на той грани, на которую я ее поставила, перекатилась на другую. В следующую секунду штуковина снова качнулась и оперлась на третью грань. Так, рывками, она перемещалась по верстаку, пока не наткнулась на отвертку, где и застыла.
— Я назвал его нонетотаэдром, — заявил Майкрофт, снимая многогранник со стола и опуская его на пол, где он продолжил свои судорожные перемещения.
Пиквик не сводила с него глаз, полагая, что эта штука охотится за ней, и в итоге сбежала.
— Твердые тела даже самой неправильной формы неустойчивы только на одной или двух гранях. А нонетотаэдр неустойчив на всех! Он будет катиться, пока не упрется во что-нибудь.
— Потрясающе! — пробормотала я, как всегда пораженная гениальностью изобретателя. — Но зачем он?
— Ты знаешь эти инерционные генераторы для самоподзавода ручных часов? — воодушевился Майкрофт.
— Ну?
— Если в нонетотаэдр сунуть один такой генератор весом в шесть тысяч тонн, то, по моим подсчетам, мы сможем вырабатывать до ста ватт мощности!
— Но… но этого же хватит только для одной лампочки!
— Учитывая нулевую мощность на входе, мне это кажется замечательным достижением, — слегка обиделся Майкрофт. — Для производства значительных объемов энергии пришлось бы обточить в виде нонетотаэдра нечто более массивное, например Марс, да еще обеспечить ему бесконечную плоскую поверхность с постоянной гравитацией. Энергию можно передавать на Землю по лучу Теслы, и…
Он принялся набрасывать в блокноте идеи и уравнения, речь его становилась все тише. Я наблюдала за нонетотаэдром, который падал и перекатывался по полу, пока не наткнулся на моток проволоки.
— А если серьезно, — доверительно произнесла Полли, ставя на стол свою чашку, — не поможешь ли ты нам идентифицировать некоторые устройства в мастерской? Поскольку мы с Майкрофтом оба поставили себе Большое Белое Пятно, спросить больше не у кого.
— Попробую, — кивнула я, окидывая взглядом странные устройства. — Вот это подсчитывает, сколько семечек в неразрезанном апельсине. То, с рожком, — олфактограф для измерения запахов, а вон та маленькая коробочка превращает золото в свинец.
— А вот это?
— Точно не помню.
Полли делала пометки в списке, а я еще минут десять пыталась припомнить назначение тех изобретений Майкрофта, какие сумела опознать. Задача оказалась не из легких, ведь дядя показывал мне далеко не все.
— А насчет этого я не уверена, — сказала я, показывая на устройство размером с телефонную книжку, лежащее на верстаке.
— Как ни странно, — ответила Полли, — его мы как раз помним. Это овинатор.
— Откуда ты знаешь, раз вы все забыли?
— Оттуда, — ответил Майкрофт, заканчивая свои наброски и присоединяясь к нам, — что на нем так написано. Видимо, это устройство предназначено для получения яиц в отсутствие курицы или, наоборот, кур в отсутствие яиц. Хотя, возможно, для чего-нибудь совсем другого. Давай включим.
Майкрофт щелкнул выключателем, и зажегся маленький красный огонек.
— Оно?
— Оно, — ответила Полли, внимательно глядя на маленькую невзрачную коробочку.
— Что-то ни яиц, ни кур не видать, — заметила я.
— Ничего, — вздохнул Майкрофт. — Может, это просто машинка для красного огонька. Черт бы побрал мою стертую память! Кстати, а какое именно устройство очищает память?
Мы оглядели мастерскую на предмет самых странных и наиболее непонятных штуковин. Любая из них могла оказаться очистителем памяти, но точно так же могла являться устройством для выемки яблочных сердцевинок.
Мы немного помолчали.
— Я по-прежнему считаю, что в защиту надо поставить Пачкуна, — сказала Полли, наверное, самый большой фанат крокета в нашей семье.
— Может, ты и права, — кивнула я, внезапно устав барахтаться против течения. — Дядя, твое мнение?
— Полли лучше знает, — ответил он. — Я несколько притомился. Кто хочет посмотреть «Назови этот фрукт» по телику?
Мы согласились, что это самый подходящий способ расслабиться под конец дня, и вскоре я впервые в жизни смотрела тошнотворную викторину. Только на середине шоу я осознала, какую дрянь мне показывают, и с головной болью отправилась спать.

Глава 30
Неандертальцы как нация

НЕАНДЕРТАЛЬЦЫ «ПРИМЕНЯЮТСЯ» В УЧЕБНОМ ЗАВЕДЕНИИ ДЛЯ ПОЛИТИКОВ
Неандертальцы, генетически воссозданная собственность корпорации «Голиаф», нашли неожиданное применение в Гранитогрыззенском колледже для политических деятелей. Вчера четыре особи были официально назначены в класс «Публичный кабинет правдивой экономики». Неандертальцы, чье высокое искусство чтения по лицам предрасполагает их к распознаванию лжи, используются студентами для оттачивания искусства вранья — эта способность может оказаться полезной будущим политикам. «Ребята, эти неандеры замечают всё! — заявил мистер Диксон, студент-первокурсник. — От них не ускользает даже легкое преувеличение или тактическое упущение!» Преподаватели колледжа полностью довольны неандертальцами и сообщают частным образом следующее: «Если бы пролетариат улавливал ложь хотя бы вполовину так хорошо, как они, нам пришлось бы очень несладко!»
«ЖАБ-политикс», 4 июля 1988 г.

Охота за «Застарелой похотью» заняла все утро, но особого успеха не принесла. Ган опережал нас почти на два года. Из ста напечатанных экземпляров шестьдесят два за последние восемнадцать месяцев сменили владельца. Поначалу за них запрашивали скромную тысячу фунтов, но нашелся некий таинственный покупатель с бездонными карманами, который взвинтил цены, и последний экземпляр ушел на аукционе «Агата» за семьсот двадцать тысяч — беспрецедентная сумма даже за довоенную Фаркитт.
Вероятность обнаружения хотя бы одного экземпляра «Похоти» становилась все более призрачной. Я позвонила агенту Фаркитт, и тот сообщил, что вся библиотека его клиентки конфискована, а саму семидесятилетнюю писательницу, прежде чем отпустить, долго допрашивали насчет ее продатской политической деятельности. Даже посещение библиотеки Фаркитт в Дидкоте ничего не дало: их оригинал рукописи и подписанный экземпляр «Похоти» изъяли некие «правительственные агенты» около полутора лет назад. Библиотекарь встретил нас в мраморном зале со скульптурами и, попросив нас говорить потише, доложил, что все имеющиеся экземпляры всех романов Фаркитт уже упакованы и подготовлены к изъятию «по первому вашему требованию». Безотказэн заверил его, что мы отправимся к границе, как только обговорим последние детали. Он не смотрел на меня при этих словах, но я знала, о чем он думает: мне еще предстояло изобрести способ переброски книг в Уэльс.

Мы молча возвращались в отдел литтективов. Как только вошли, я позвонила Лондэну. Мое обручальное кольцо, которое все утро то появлялось, то исчезало, стабильно держалось уже добрых двадцать минут.
— Привет, Четверг! — радостно воскликнул он. — Что с тобой вчера стряслось? Мы говорили — и вдруг ты замолчала.
— Кое-что произошло.
— Может, заглянешь на обед? У меня есть рыбные палочки, бобы и горошек, а еще банановое пюре и крем для пудинга.
— Ты обсуждал меню с Пятницей?
— С чего ты взяла?
— Я бы с удовольствием пришла, Лондэн. Но ты до сих пор немного нестабилен в экзистенциальном смысле, а значит, мне снова придется краснеть перед твоими родителями. К тому же мне надо кое с кем встретиться и переговорить о Шекспире.
— Я знаю этого человека?
— Это Бартоломью Брекекекс.
— Неандерталец?
— Да.
— Надеюсь, ты любишь жуков. Позвони мне, когда я снова возникну. Я тебя лю…
Разговор прервался. Обручальное кольцо тоже исчезло. Мгновение я прислушивалась к тишине, задумчиво постукивая себя трубкой по лбу.
— Я тоже люблю тебя, Лонд, — тихо сказала я.
— Это твой контактер в Уэльсе? — спросил Безотказэн, подходя ко мне с факсом из Общества правильного понимания Карен Бликсен.
— Не совсем.
— Значит, новый игрок для «Молотков»?
— Если бы! «Голиаф» с Ганом нагнали страху на всех крокетистов в стране, кроме, пожалуй, Пенелопы Хрусть, которая играет ради интереса и плевать хотела на все, что скажут, подумают или сделают другие.
— Разве не ей несколько лет назад оторвали ногу во время полуфинального матча «Ньюпортских молотобойцев» против «Дартмурских бродяг»?
— Мне особо выбирать не приходится. Если я поставлю ее в задние полузащитники, ей останется только рычать на любого, кто подойдет близко. Ты созрел для обеда?

Неандертальская популяция в Суиндоне составляла около трех сотен, и жили они все в небольшой деревне к западу от города, известной как Страна. Поскольку они мастерски управлялись с любыми инструментами, им просто выделили шесть акров земли с выходами в водопровод и канализацию и велели обустраиваться — как будто их требовалось к этому подталкивать.
Неандертальцы не являлись ни людьми, ни предками людей, но приходились нам двоюродными братьями. Они появились в ходе эволюции одновременно с нами, а затем исчезли, поскольку не могли конкурировать с более агрессивными сапиенсами. Возвращенные к существованию в результате генноинженерных экспериментов «Голиафа» на рубеже тридцатых — сороковых годов, они стали такой же частью современной жизни, как дронты или мамонты. И, будучи выведены «Голиафом», по существу принадлежали корпорации. Грабительская схема самовыкупа была встречена общественностью с возмущением.
Мы припарковались невдалеке от Страны и вышли из машины.
— А внутрь заехать нельзя? — спросил Безотказэн.
— Они не любят машин, — объяснила я. — И не видят смысла в путешествиях. Согласно неандертальской логике все, до чего нельзя дойти за день, не стоит посещения. Наш неандерталец-садовник обычно каждый вторник проходил четыре мили до нашего дома, а затем возвращался, упорно отказываясь от предложения подбросить его домой. Как он говорил: «Ходить пешком — единственный достойный способ перемещения. Сидя за рулем, не услышишь, о чем толкуют в придорожных кустах».
— Понимаю, — кивнул Безотказэн, — но если надо куда-то срочно попасть…
— В том-то и разница, Без. Попробуй отвлечься от человеческого образа мышления. Для неандертальца не существует ничего настолько срочного, чтобы нельзя было сделать в другой раз. Или вообще не делать. Кстати, ты не забыл пропустить утренний душ?
Он кивнул. У неандертальцев запах играет очень важную роль, поэтому пахнущая мылом чистота человека вызывает у них недоверие. Заговори с неандертальцем, благоухая одеколоном, и он тут же заподозрит тебя в желании что-то от него скрыть.
Мы миновали заросший травой вход в Страну и увидели одинокого неандертальца. Он сидел на стуле посреди дорожки и читал набранные крупным шрифтом «Неандертальские новости». Сторож сложил газету, осторожно принюхался, пару секунд разглядывал нас, затем спросил:
— Кого вы желаете посетить?
— Мы Нонетот и Прост. Пришли на обед к мистеру Брекекексу.
Неандерталец пару секунд внимательно смотрел на нас, затем показал на дом по другую сторону зеленой лужайки, окружавшей некий загадочный тотем. Пять-шесть неандертальцев играли там в крокет, и некоторое время я очень внимательно присматривалась к ним. Они не делились на команды, а просто гоняли шар и забивали его в воротца, когда получалось. И делали это блестяще. Один из них засадил снаряд в цель как минимум с сорока ярдов от крокировки. Жаль, неандертальцы категорически против соревнований: они бы очень пригодились мне в команде.
— Ничего не замечаешь? — спросила я, пока мы пересекали лужайку, где мимо нас размытыми пятнами проносились игроки.
— То, что нет детей?
— Самому молодому неандертальцу пятьдесят два года, — объяснила я. — Все мужчины стерильны. Похоже, это главная причина их ненависти к хозяевам.
— Я бы тоже взбесился.
Мы добрались до дома Брекекекса, я открыла дверь и вошла. Кое-что из неандертальских обычаев я усвоила. Никогда не входи в дом неандертальца, если тебя не ждут. А если ждут, то чувствуй себя как дома и входи без стука. Круглый дом с очагом посередине был целиком выстроен из обломков дерева и вторсырья. Теплый и уютный, он вовсе не напоминал пещеру, как, по-моему, ожидал Безотказэн. Здесь имелись телевизор и приличный диван, стулья и даже музыкальный центр. У очага стоял Брекекекс, а рядом с ним — неандерталец чуть пониже ростом.
— Добро пожаловать! — сказал Брек. — Это Фелисити. Мы живем вместе.
Его жена молча подошла к нам и обняла каждого по очереди, воспользовавшись этой возможностью, чтобы обнюхать нам сначала подмышки, затем волосы. Я заметила, что Безотказэн поморщился, и Брек негромко хрюкнул — так неандертальцы смеются.
— Мистер Прост, вам неловко, — заметил он.
Безотказэн пожал плечами. Он и вправду испытывал неловкость, но достаточно знал неандертальцев, чтобы не пытаться их обмануть.
— Да, — ответил он. — Прежде я никогда не бывал дома у неандертальца.
— Сильно отличается от вашего?
— Очень, — ответил Безотказэн, разглядывая конструкцию потолочных балок, которые были склеены из разнокалиберных кусков дерева, а затем обработаны для придания требуемой формы.
— Ни единого шурупа или болта, мистер Прост. Вы когда-нибудь слышали скрип дерева, когда в него входит шуруп? Ужасная жестокость.
— А тут есть что-нибудь сделанное не вашими руками?
— В общем, нет. Вы обижаете строительный материал, если не выжимаете из него все возможное. Все наши заработки уходят на выкуп. Может, получим вольную от наших хозяев прежде, чем умрем.
— Тогда, прошу прощения, зачем стараться?
— Чтобы умереть свободными, мистер Прост. Выпьете?
Мистер Брекекекс принес четыре стакана, вырезанных из винных бутылок, и предложил нам. Брекекекс проглотил свою порцию залпом, я попыталась последовать его примеру и едва не поперхнулась: все равно что бензина глотнула. Безотказэн закашлялся и схватился за горло, словно у него там огонь загорелся. Мистер и миссис Брекекекс с любопытством посмотрели на нас, затем разразились хрюкающим покашливанием.
— Не уверен, что оценил шутку, — сказал Безотказэн, по лицу которого текли слезы.
— Это наш неандертальский обычай позорить гостей, — заявил Брекекекс, забирая наши стаканы. — Вам я налил картофельного джина, а себе — воды. Жизнь прекрасна. Садитесь.
Мы уселись на диван, и Брек поворошил угли в очаге. Над огнем жарился на вертеле кролик, и я вздохнула с облегчением: на обед нас ждали не жуки.
— Там, снаружи, играют в крокет, — начала я. — Как думаете, можно убедить их сыграть за «Суиндонских молотков»?
— Нет. Только люди самоутверждаются через конфликт с другими людьми. Для нас выигрыш и проигрыш не имеют смысла. Все идет так, как должно быть.
У меня мелькнула мысль предложить им денег. В конце концов, месячная зарплата рядового игрока легко покрывала хоть тысячу выкупных схем. Но у неандертальцев забавное отношение к деньгам, особенно к тем, которые, как они считают, ими не заработаны. Потому я промолчала.
— У вас появились новые соображения насчет шекспировских клонов? — спросил Безотказэн.
Брек на мгновение задумался, дернул носом, перевернул кролика, затем отошел к большому шведскому бюро и вернулся с пухлой папкой — отчетом по геному, составленному мистером Паннихейдом.
— Они определенно клоны, — начал он, — и тот, кто их создал, хорошо замел следы: из клеток вычищены серийные номера, а из ДНК изъята информация об изготовителе. На молекулярном уровне невозможно определить, где они сделаны.
— Брек, — сказала я, думая о «Гамлете», — не могу выразить, насколько важно найти клона Уилла, причем как можно скорее.
— Мы еще не закончили, мисс Нонетот. Видите вот это?
Он протянул мне спектроскопическую оценку зубов мистера Шакспера, и я непонимающе уставилась на зигзагообразный график.
— Мы сделали это, дабы отследить динамику состояния здоровья. Опираясь на сечение зубов мистера Шакспера, мы можем определить район изготовления по жесткости воды.
— Понятно, — сказал Безотказэн. — И где такая вода?
— Очень просто. В Бирмингеме.
Безотказэн радостно хлопнул в ладоши.
— Вы хотите сказать, что секретная биоинженерная лаборатория находится в районе Бирмингема? Найдем как нечего делать!
— Лаборатория не в Бирмингеме, — возразил Брек.
— Но вы же сказали…
Я поняла, к чему ведет Брек.
— Бирмингем берет воду из долины Элан, — тихо сказала я. — Из Социалистической Республики Уэльс.
Все резко усложнилось. До перевода в Презеллис крупнейшее голиафовское генноинженерное производство располагалось на берегу водохранилища Гвинн-Фаур в долине Элан. Предприятие выстроили за границей из-за лакун в тамошнем законодательстве. Как только валлийский парламент прижал им хвост, фабрика закрылась. Лаборатория в Презеллисе занималась только законным клонированием.
— Невозможно! — фыркнул Безотказэн. — Они закрылись несколько десятков лет назад!
— И все же, — медленно ответил Брек, — ваши Шекспиры сделаны там. Мистер Прост, вы не являетесь природным другом неандертальцев, и у вас нет такой силы духа, как у мисс Нонетот, однако вы влюблены.
Безотказэна Брекекекс не убедил.
— Откуда вы столько обо мне знаете?
Воцарилось молчание. Брек повернул кролика на вертеле.
— Вы живете с женщиной, которую не любите по-настоящему, но она нужна вам для стабильности жизни. Вы подозреваете, что она подыскивает себе еще кого-нибудь, и это раздражение и подозрения тяжелым грузом ложатся на ваши плечи. Вам хочется продвижения по службе, а единственная женщина, которую вы любите, недоступна для вас…
— Ладно-ладно, — угрюмо пробурчал Безотказэн. — Я понял.
— Вы, люди, излучаете эмоции, прямо как огонь излучает жар, мистер Прост. Нам непонятно, каким образом вам удается так легко обманывать друг друга. Мы видим ложь так явно, что нам она без надобности.
Я поспешила сменить тему:
— А вы уверены, что эти лаборатории по-прежнему там?
— Мы уверены, — кивнул Брекекекс, — и там создавали не только Шекспиров. Все неандертальцы, вплоть до версии 2.3.5, оттуда. Мы хотим вернуться. Нам срочно нужно то, чего нас лишили.
— Что именно? — спросил Безотказэн.
— Дети, — выдохнул Брек. — Мы как раз планировали такую экспедицию, и ваши сапиенские качества нам пригодятся. У вас есть импульсивность, которой никогда не будет у нас. Неандертальцы обдумывают каждый шаг, прежде чем сделать его. Мы генетически предрасположены к осторожности. Нам нужен кто-то вроде вас, мисс Нонетот. Человек действия, склонный к насилию и способный принять на себя командование, однако ведомый тем, что правильно.
Я вздохнула.
— Мы не можем ехать в Социалистическую Республику. Наши полномочия так далеко не простираются, и, если нас там накроют, мы в жизни не расплатимся.
— А как насчет твоего плана перевозки книг за рубеж, Четверг? — негромко спросил Безотказэн.
— Нет у меня никакого плана, Без. Прости. Я не могу позволить себе загреметь в какую-нибудь валлийскую каталажку накануне Суперкольца. Я обязана сделать так, чтобы «Молотки» выиграли. Я должна быть там.
Брекекекс нахмурился.
— Странно, — произнес он наконец. — Вы хотите выиграть не из-за ложного чувства местного патриотизма. Мы чувствуем более высокую цель.
— Я не вправе вам рассказывать, Брек, но вы угадали. Победа Суиндона жизненно важна для всех нас.
Брек с супругой переглянулись и около пяти минут беседовали, используя только мимику и хрюканье. Когда они закончили, наш хозяин сказал:
— Решено. Вы, мистер Прост и мы проникнем в заброшенную лабораторию «Голиафа». Вы — для того, чтобы найти ваших Шекспиров, мы — чтобы найти способ оплодотворить наших женщин.
— Я не могу…
— Даже если мы попадемся, — продолжал Брек, — неандертальская нация выставит пятерых игроков, чтобы помочь вам выиграть Суперкольцо. Никакой платы и никакой славы. Согласны?
Я уставилась в его маленькие карие глазки. Судя по мастерству виденных мной игроков и моим общим сведениям о неандертальцах, у нас появился шанс. Даже если я сяду в валлийскую тюрьму.
Я пожала его протянутую руку.
— Договорились.
— Тогда надо поесть. Любите крольчатину?
Мы оба кивнули.
— Хорошо. Это наше фирменное блюдо. По-неандертальски оно называется «кролик с жучками».
— Звучит заманчиво, — ответил Безотказэн. — А с чем его едят?
— С картошкой и… пикантным зеленовато-коричневым соусом.
Я до сих пор не уверена, но, кажется, Брек подмигнул мне. Однако мои опасения оказались напрасны. Блюдо имело отменный вкус. Неандертальцы правы: жуков действительно здорово недооценивают.

Глава 31
Военный совет

ЧИСЛЕННОСТЬ БАКЛАНА ОБЫКНОВЕННОГО ПАДАЕТ
Ведущий орнитолог заявляет, что причиной падения численности бакланов в последние несколько лет является невозможность мирного сосуществования медведей и птиц. «По нашим данным, бакланы уже много лет откладывают яйца в бумажные пакеты, чтобы уберечь их от молнии, — объяснил мистер Дэниэл Клуш, — но восстановление популяции медведей в Англии поставило птиц в невыносимые условия. Хотя птицы и медведи редко конкурируют в борьбе за природные ресурсы, можно предположить, что бродячие медведи вместе с булочками крадут и бумажные пакеты бакланов. Судя по предварительным исследованиям, пакеты нужны медведям для того, чтобы собирать туда крошки». Сведения о датском происхождении медведей пока не подтвердились.
«Плюх!», 30 июля 1988 г.

— Итак, что ты знаешь об Элане? — спросил Безотказэн по дороге в город.
— Немного, — ответила я, рассматривая снимки зубов мистера Шакспера.
По мнению Брека, последний прожил в Элане значительно дольше других: возможно, он выбрался оттуда всего несколько лет назад. Если он сумел продержаться так долго, почему бы и другим не уцелеть? Не в моих правилах тешить себя пустыми надеждами, но, по крайней мере, «Гамлет» обрел надежду.
— Ты правда не в силах сообразить, как туда попасть?
— Увы. Но мы всегда можем прикинуться чиновниками из Бирмингемского водонадзора.
— А какого лешего водонадзорщикам из Бирмингема тащить с собой десять грузовиков датских книг? — не без оснований усомнился Безотказэн.
— Может, чтобы почитать главу-другую, пока улаживаются водонадзорные дела?
— Если мы не переправим эти книги в безопасное место, их сожгут, Четверг. Мы обязаны найти способ пробраться в Республику.
— Я что-нибудь придумаю.
До обеда я принимала звонки от многочисленных спортивных репортеров, жаждущих написать о команде и узнать, кто и на какой позиции будет на поле. Я позвонила Обри и сообщила ему, что обещанные пять игроков у него есть, однако не стала уточнять их видовую принадлежность: пресса могла пронюхать об этом.
Когда я вернулась к маме, обручальное кольцо вновь утвердилось у меня на безымянном пальце. Я подкатила коляску к дому Лондэна и, не заметив никаких отклонений, дважды постучала. Изнутри послышалось радостная возня, и Лондэн открыл дверь.
— Вот и вы! — обрадовался он. — Когда ты бросила трубку, я малость занервничал.
— Я не бросала трубку, Лондэн.
— Я опять исчезал, да?
— Угу.
— И это случится снова?
— Надеюсь, что нет. Можно войти?
Я поставила Пятницу на пол, и он тотчас же принялся штурмовать лестницу.
— Баиньки не пора, молодой человек? — спросил Лондэн, следуя за ним.
Я углядела в свободной комнате два еще не распакованных барьерчика для лестницы и несколько расслабилась. Там же стояла новая кроватка с игрушками в ней.
— Я и одежду купил.
Лондэн выдвинул ящик, забитый разнообразными нарядами для сына. Некоторые казались уже чересчур маленькими, но я ничего не сказала. Мы отнесли Пятницу вниз, и Лондэн стал готовить ужин.
— Выходит, ты знал, что я возвращаюсь? — спросила я, пока он нарезал брокколи.
— Ну да, — ответил он, — как только ты разобралась с этой бредятиной вокруг устранения. Чайку не сделаешь?
Я подошла к раковине и наполнила чайник.
— Придумала, как разобраться с Ганом? — спросил Лондэн.
— Не-а. Честно говоря, я больше полагаюсь на Седьмое Откровение святого Звлкикса.
— Вот чего я не понимаю, — сказал Лондэн, кроша морковку, — так это почему все, кроме Формби, во всем соглашаются с Ганом. Прямо как бараны на бойне!
— Признаться, меня тоже удивляет малочисленность оппозиции, — согласилась я, рассеянно таращась в кухонное окно.
И тут в голове у меня шевельнулась и начала созревать некая мысль, и я нахмурилась.
— Лонд…
— Да?
— Когда последний раз Формби приближался к Гану?
— Никогда. Он бежит от него, как черт от ладана. Ган хочет встретиться с президентом лицом к лицу, но президент не желает иметь с ним никаких дел.
— Вот именно! — воскликнула я, озаренная внезапной догадкой.
— Что «именно»?
— Ну…
Я осеклась, поскольку мое внимание привлекло движение в саду.
— У тебя любопытные соседи, Лонд?
— Да нет.
— Тогда это, наверное, мой сталкер.
— У тебя есть сталкер?
Я показала ему:
— Да. Вон там, в лаврах затаился, знаки мне делает.
— Хочешь, я изображу грозного мужа и прогоню его палкой?
— Нет. У меня есть идея получше.

— Привет, Мильон. Как ваша слежка? Я принесла вам чаю с булочкой.
— Это очень мило с вашей стороны, — поблагодарил он, отмечая в блокнотике время, когда я закончила фразу, и подвинулся, освобождая мне место в зарослях лавра. — Как ваши дела?
— Да ничего. Зачем вы меня подзывали?
— Мы тут затеяли приложение к «Теоретику заговора» о провидцах тринадцатого столетия, и я хотел задать вам несколько вопросов.
— Валяйте.
— Вам не кажется странным, что не менее двадцати восьми святых из Темных веков избрали для своего второго пришествия именно этот год?
— Я не задумывалась об этом.
— Отлично. А вам не кажется также странным, что из всех этих средневековых святых предсказания хоть в каком-то приближении сбывались только у двоих: у святого Звлкикса и у сестры Беттины Страудской?
— К чему вы клоните?
— К тому, что святой Звлкикс вовсе не святой тринадцатого столетия, а некая разновидность странствующего во времени преступника. Он совершает незаконное путешествие в тринадцатый век, записывает историю, как помнит, а затем катапультируется обратно, чтобы позаботиться о свершении своего последнего Откровения.
— Зачем? — спросила я. — Если Хроностража об этом прознает, ему в буквальном смысле слова не родиться. Какой смысл подвергать себя угрозе устранения ради возможности прославиться всего лишь на несколько лет в качестве неумытого гостя из тринадцатого столетия с весьма неприятным набором кожных болезней?
Мильон пожал плечами.
— Не знаю. Я думал, вы сумеете мне помочь.
Он умолк.
— Скажите, Мильон, существует ли какая-нибудь связь между Ганом и овинатором?
— Конечно! Вам бы почаще читать «Теоретика заговора»! Хотя большинство проведенных нами связей между тайными технологиями и власть имущими зыбки, как туман, эта прослеживается четко: его личный помощник Стрихнен работал с Дэррмо-Какером в техническом отделе «Голиафа». Если у «Голиафа» есть овинатор, то и у Гана он тоже есть. Значит, вы в курсе, для чего он предназначен?
Я рассмеялась. Именно это я и хотела услышать.
— Сами увидите. Кстати, — добавила я с крепнущей ежесекундно надеждой, — вам ничего не известно о старой биоинженерной лаборатории «Голиафа»?
— О-о-о! — воскликнул энтузиаст, оседлавший любимого конька. — Скажете тоже! Старые голиафовские лаборатории находятся в месте, которое мы называем Сектор номер двадцать один, в пустынном районе Среднего Уэльса, в долине Элан.
— Пустынном в переносном или прямом смысле?
— В смысле, что туда никто не заходит, за исключением водонадзорных чиновников, а у нас имеются ничем не подтвержденные данные, преподносимые нами как факт, что несколько официальных лиц пропали там без вести. В любом случае район недоступен, поскольку окружен оградой под напряжением.
— Чтобы люди туда не совались?
— Нет, — медленно проговорил Мильон, — чтобы наружу не повылезли результаты голиафовских экспериментов. Весь Сектор номер двадцать один кишит химерами. У меня куча файлов с сомнительными историями о людях, сумевших туда попасть и, по слухам, исчезнувших без следа. А почему вас так интересует эланская лаборатория?
— Наша ангелоподобная транснациональная корпорация тайно проводила незаконные генетические эксперименты на людях.
Мильон едва не хлопнулся в обморок от количества обрушившихся ему на голову сведений. Очухавшись, он предложил свою помощь.
— Найдите любые снимки, планы, схемы — все, что может пригодиться при посещении объекта, — попросила я.
Мильон вытаращил глаза и нацарапал что-то в своем блокноте.
— Вы собираетесь проникнуть в Сектор номер двадцать один?
— Нет, — поправила я, — мы. Завтра. Выезжаем ровно в семь утра. Сумеете разыскать требуемое?
Он прищурился.
— Я могу добыть для вас информацию, мисс Нонетот, — произнес он, сверкнув глазами, — но не за так. Позвольте мне быть вашим официальным биографом.
Я протянула руку, и он с благодарностью ее пожал.
— Договорились.

Вернувшись в дом, я застала Лондэна за разговором с крашенным в блондинистую масть мужиком. Очки в яркой оправе и крошечная эспаньолка под нижней губой дополняли образ панка.
— Дорогая, — сказал Лондэн, хватая меня за руку, которую я только что положила ему на плечо, — это мой добрый друг Шелки О'Пер.
Я поприветствовала гостя. Он мало отличался от прочих писателей-фантастов, виденных мною в жизни. Придурковат, но в целом приятный парень.
— Это вы написали сериал про императора Зарка, — сообразила я.
— Ну почему никто никогда не говорит о моих нормальных книгах? — поморщился он. — Всем только Зарка и подавай! Я ведь затеял это в шутку: просто свалил в кучу дурные штампы фантастической литературы, и разрази меня гром, если не получилась самая популярная вещь из когда-либо мной написанных!
Я вспомнила, о чем мне говорил император Зарк.
— Кажется, вы собираетесь его прикончить?
Шелки подскочил.
— Откуда вы знаете?
— Она работает на ТИПА-27, — объяснил Лондэн, — а они знают все.
— Мне-то казалось, там помешаны на классике.
— Мы работаем со всеми жанрами, — заверила его я. — По причинам, которые я не могу вам открыть, советую высадить Зарка на необитаемую планету, а не подвергать его унижению публичной казни.
Шелки рассмеялся.
— Вы говорите о нем как о живом человеке!
— Она очень серьезно относится к своей работе, — заметил Лондэн без тени улыбки. — Рекомендую тебе внимательно прислушаться ко всему, что она скажет. Тут дело непростое.
Но О'Пер уперся.
— Я хочу прикончить его раз и навсегда, чтобы никто не мог заставить меня написать еще один роман о Зарке. Спасибо за книжку, Лонд. Провожать не надо.
— Шелки грозит опасность? — спросил Лондэн, как только тот ушел.
— Вполне возможно. Не уверена, работают ли заркийские лучи смерти в реальном мире, но как-то не хочется проверять это на О'Пере.
— Но ведь эта штука вымышленная? Давай сменим тему. Чего хотел твой сталкер?
— Знаешь, Лондэн, дела идут на лад, — улыбнулась я. — Надо звякнуть Безотказэну.
Я быстро набрала номер.
— Без? Это Четверг. Я придумала, как перебраться через границу. Приготовь все к завтрашнему утру. Встречаемся на «Лее Деламар» в восемь… потом расскажу… Брек и Мильон… там и встретимся. Пока.
Я позвонила Бреку и сказала ему то же самое, затем поцеловала Лондэна и спросила, не согласится ли он покормить Пятницу самостоятельно. Конечно, он согласился, и я рванула на встречу с Майкрофтом.
Вернувшись, я как раз успела помочь Лондэну вымыть Пятницу, рассказать малышу сказку и уложить его спать. Было еще не поздно, но мы отправились в постель. Нынешней ночью от смущения не осталось и следа, и мы быстро разделись. Он потянул меня на кровать и кончиками пальцев…
— Подожди! — крикнула я.
— Что случилось?
— Я не могу сосредоточиться, когда вокруг столько народу…
Лондэн обвел взглядом пустую спальню.
— Какого такого народу?
— Ну, этих, — повторила я, показывая рукой в пространство, — которые нас читают.
Лондэн уставился на меня и выгнул бровь. Я почувствовала себя дурой, расслабилась и нервно хихикнула.
— Извини. Я слишком долго прожила в книгах. Иногда у меня возникает странное ощущение, будто мы с тобой и все остальные — персонажи какого-то романа.
— По-моему, чушь.
— Я знаю, знаю. На чем мы остановились?
— Да вот на этом.

Глава 32
Сектор 21: Элан

— Итак, каков наш план? — спросил Безотказэн, когда около десяти утра мы на его «гриффин-спортинас» валлийской сборки подъехали к пограничному городку Хей-он-Уай.
Брек и Мильон де Роз жались на заднем сиденье, следом шел конвой из десяти грузовиков, нагруженных датскими книгами.
— Скажи, тебя не удивляет парламент, который каждый раз поворачивается нужным местом и делает все, о чем ни попросит Ган?
— Я уже давно прекратил всякие попытки понять парламент, — ответил Безотказэн.
— Сопливые лизоблюды, — встрял Мильон.
— Форма жизни, принципиально нуждающаяся в правительстве, порочна по определению, — добавил Брек.
— Вот и меня это смущает, — продолжала я. — Правительство с готовностью соглашается на самые нелепые выходки Гана, а это может означать только одно: беспринципные политические воротилы обзавелись неким средством для контроля над разумом на близком расстоянии.
— Теория вполне в моем духе! — возбужденно воскликнул Мильон де Роз.
— Поначалу до меня никак не доходило, но затем я побывала в Голиафополисе и испытала это действие на своей шкуре. Незаметно накатило отупение и желание плыть по течению, стремление следовать по пути наименьшего сопротивления, независимо от того, к какой цели я плыву и вообще туда ли меня несет. Аналогичный эффект я наблюдала во время съемок передачи «Уклонись от ответа»: первый ряд смотрел Гану в рот, какую бы ахинею тот ни нес.
— И какая тут связь?
— Очередной раз я поймала это ощущение в лаборатории Майкрофта. Но осенило меня после язвительного замечания Лондэна. Все дело в овинаторе! Мы все думали, что корень «овин» имеет отношение к яйцам, но на самом деле пишется не «овин», а «овен»! Баран! Овенатор передает субальфа-волны, подавляющие свободу воли, и заставляет находящихся поблизости людей вести себя подобно овцам. Владелец может настроить прибор так, чтобы самому под его действие не подпадать. Вероятно, «Голиаф» создал дальнобойный вариант, «Овенотрон», и блокиратор к нему. Скорее всего, Майкрофт изобрел эту штуку для передачи оздоровительных влияний, но точно он вспомнить не может. Устройством завладел «Голиаф», Стрихнен передал образец Гану — и дело в шляпе: парламент пляшет под дудку канцлера. А Формби до сих пор не прогнулся под Гана только потому, что наотрез отказывается к нему приближаться.
В машине воцарилась тишина.
— И как с этим бороться?
— Майкрофт работает над антиовенатором, который нейтрализует действие исходника, а мы продолжим по плану. Сначала Элан, потом Суперкольцо.
— Даже мне с трудом верится, — прошептал Мильон, — а ведь я первым до этого додумался.
— Но как это поможет нам выбраться из Англии? — спросил Безотказэн.
Я погладила лежащий на коленях кейс.
— Если с нами овенатор, то кто нас остановит?
— По-моему, это неэтично, — усомнился Безотказэн. — В смысле, не становимся ли мы на одну доску с Ганом?
— Думаю, надо остановиться и все обсудить, — поддержал его Мильон. — Одно дело — рассуждать об экспериментах по контролю над разумом, и совсем другое — использовать это оружие.
Я открыла кейс и включила овенатор.
— Так кто едет со мной в Элан, ребята?
— Ну ладно, — уступил Безотказэн. — Я с тобой.
— Мильон?
— Я как Безотказэн.
— Ну что, работает? — спросил Брек с характерным фыркающим покашливанием.
Я тоже хихикнула.

Пройти английский КПП в Клиффорде оказалось куда проще, чем мне думалось. Я вылезла из машины с овенатором в кейсе и с полчаса стояла у пограничного пункта, болтая с дежурным, подвергая обработке и его, и весь маленький гарнизон, пока Безотказэн не провел у него за спиной все десять грузовиков.
— А что в этих грузовиках? — довольно апатично поинтересовался пограничник.
— Вам незачем заглядывать в эти грузовики, — сказала я.
— Нам незачем заглядывать в эти грузовики, — эхом отозвался дежурный.
— Мы можем проехать беспрепятственно.
— Вы можете проехать беспрепятственно.
— А вам следует быть поласковей с вашей девушкой.
— Мне определенно следует быть поласковей с моей девушкой… Проезжайте.
Он пропустил нас, мы пересекли демилитаризованную зону и подъехали к валлийскому КПП. Как только мы объяснили, что везем десять грузовиков запрещенных датских книг, которые надо сохранить, там сразу вызвали полковника. Затем последовали долгие и запутанные телефонные переговоры с датским консульством, и где-то через час нас вместе с грузовиками отконвоировали в пустой ангар на авиабазе Лландриндод-Уэлс. Командующий авиабазой предложил нам свободный проезд обратно через границу, но я снова включила овенатор и посоветовала полковнику переправить через границу водителей грузовиков, а нас отпустить восвояси, и он быстро признал предложенный мною план оптимальным.
Спустя десять минут мы уже катили на север, к Элану. Штурманом всю дорогу работал Мильон, руководствуясь туристской картой пятидесятых годов. За Раудром местность сделалась более неровной, фермы попадались все реже, а выбоины на дороге — все чаще, и когда солнце достигло зенита и склонилось к западу, мы подъехали к высоким воротам, буквально затканным ржавой колючей проволокой. Рядом стояла каменная караулка, где маялись от скуки двое охранников. Им хватило короткого импульса овенатора, чтобы мигом отключить электричество в ограде и пропустить нас. Безотказэн завел машину внутрь и остановился перед второй оградой в двадцати ярдах от внешней. Тока по ней давно никто не пускал, и я открыла ворота.
Внутри Сектора 21 дорога пребывала в жутком состоянии. Из трещин в покрытии кустиками торчала трава, временами путь преграждало упавшее дерево.
— А теперь вы можете мне сказать, зачем нас сюда принесло? — спросил Мильон, с любопытством высовываясь из окна и безостановочно щелкая затвором фотоаппарата.
— Причин две. — Я внимательно изучала карту Мильона, полученную им от друзей-заговорщиков. — Во-первых, у нас есть основания полагать, что кто-то клонировал Шекспиров, а мне срочно нужен один из них. Во-вторых, надо разыскать жизненно важную информацию по репродуктивности для Брека.
— Значит, вы и правда не можете иметь детей?
Бреку понравилась непосредственность Мильона.
— Правда, — ответил он, заряжая ружье снотворными ампулами размером с гаванскую сигару.
— Сверни здесь налево, Без.
Он перешел на пониженную передачу, повернул руль, и мы выехали на отрезок дороги, по обе стороны которого тянулся мрачный лес. Поднялись по склону, затем свернули налево, за выступ скалы, и остановились. Путь преграждала перевернутая ржавая машина.
— Оставайся за рулем и не выключай двигатель, — велела я Безотказэну. — Мильон, сидите на месте. Брек — за мной.
Мы с неандертальцем выбрались из автомобиля и осторожно приблизились к перевернутой колымаге. Нашим глазам предстал лицензионный «студебеккер», похоже, десятилетней давности. Я заглянула внутрь. Вандалы тут не резвились. Стекло в спидометре было цело, ржавые ключи до сих пор торчали в замке зажигания, кожаное сиденье болталось на полусгнивших ремнях. Рядом на земле лежал выцветший кейс, набитый сантехническими инструментами, рассыпающимися в прах от ветра и воды. От пассажиров не осталось и следа. Я-то думала, Мильон преувеличивает насчет здешних химер, но внезапно мне сделалось не по себе.
— Мисс Нонетот!
Брек сидел на корточках ярдах в десяти от машины, положив ружье на колени. Я медленно подошла к нему, опасливо поглядывая на чащу по обе стороны дороги. Тихо. Слишком тихо. Собственные шаги оглушали меня.
— В чем дело?
Он показал на землю. Там лежала человеческая локтевая кость. Сколько бы народу ни участвовало в аварии, один точно остался здесь навсегда.
— Слышали? — спросил Брек.
Я насторожила уши.
— Нет.
— Вот именно. Вообще ни звука. Кажется, нам лучше уйти.
Освобождая проход, мы сдвинули перевернутый автомобиль и поехали вперед, уже гораздо медленнее и без разговоров. На этом участке дороги обнаружились еще три мертвых кузова: два лежали на боку, один торчал из кювета. И ни следа пассажиров. Чем дальше мы ехали, тем глуше и непроходимее казался лес по обе стороны шоссе. Я обрадовалась, когда мы достигли вершины холма, оставили дебри позади и стали спускаться вниз мимо небольшого озерца с дамбой, прежде чем с возвышенности нам открылся вид на старые биоинженерные цеха «Голиафа». Я попросила Безотказэна остановиться. Он молча затормозил, и мы получили возможность разглядеть брошенную фабрику в бинокль.
Место для нее выбрали великолепное, прямо на краю водохранилища. Правда, по сравнению с картинами, нарисованными буйным воображением Мильона, и старинной фотографией, сделанной в дни расцвета лаборатории, увиденное разочаровывало.
Некогда обширный комплекс, выстроенный в стиле ар-деко, популярном в индустриальном зодчестве тридцатых годов, сейчас выглядел так, словно в незапамятные времена его поспешно и без особого успеха попытались сровнять с землей. Хотя большинство строений были разрушены или развалились сами собой, восточное крыло сохранилось довольно неплохо. Но все равно казалось, будто здесь много лет, если не десятилетий, не ступала нога человека.
— Что это было? — спросил Мильон.
— А именно?
— Да какой-то чавкающий звук.
— От души надеюсь, что ветер. Давайте рассмотрим комплекс поближе.
Мы съехали к подножию холма и припарковались перед зданием. Фасад, хотя и полуобрушенный, все еще впечатлял и даже сохранил большую часть внешнего керамического декора. «Голиаф» явно имел на это предприятие большие виды. По усыпанным обломками ступеням мы добрались до входной двери. Обе створки были сорваны с петель, а на одной виднелись весьма заинтересовавшие Мильона огромные царапины. Я вошла в заваленный ломаной мебелью и битой штукатуркой овальный вестибюль. Некогда прозрачный подвесной стеклянный потолок давно уже рухнул вниз, и мрачную обстановку освещало тусклое солнце. Стекло скрипело и лопалось у нас под ногами.
— Где главные лаборатории? — спросила я, не желая задерживаться тут ни минуты сверх необходимого.
Мильон развернул план-схему.
— Откуда вы все это выкопали? — недоверчиво спросил Безотказэн.
— Сменял на ступню кернгормского йети, — ответил Мильон, словно речь шла о наклейках из упаковок со жвачкой.
Лавируя между осколками стен и крыши, мы пересекли главное здание и выбрались к относительно целому восточному крылу. Здесь потолок сохранился лучше, и нам пришлось освещать фонариками кабинеты и инкубационные помещения, где высились ряды пустых стеклянных инкубаторов. На дне многих из них стояли лужами жидкие останки потенциальной жизни. «Голиаф» уходил отсюда второпях.
— Что это за место? — спросила я еле слышным голосом.
— Это… — Мильон сверился с планом, — главный цех по производству саблезубых тигров. Неандертальское крыло прямо за ним, первое помещение налево.
Дверь оказалась заперта на засов, но сухое и гнилое дерево подалось без особых усилий. Повсюду валялись россыпи документов: видимо, их пытались уничтожить, но не особенно старались. Мы позволили Брекекексу войти туда одному. Помещение около ста футов в длину и тридцати в ширину представляло собой точную копию тигриного цеха, только инкубаторы здесь были побольше и из них по-прежнему торчали стеклянные питательные трубки. Меня передернуло. Мне лаборатория казалась ужасной, но для Брекекекса она являлась родным домом. Как и тысячи его сородичей, он вырос здесь. Пиквик я вывела дома, не используя ничего сложнее кухонной утвари: просто держала ее в пустом гусином яйце. Но одно дело птицы и рептилии, а другое — «внутриутробное» вынашивание млекопитающих. Брек осторожно пробирался между переплетенных трубок по битому стеклу к задней двери — помещению, где новорожденных неандертальцев доставали из инкубаторов, когда им наступало время сделать первый вдох. Дальше располагались ясли, куда приносили малышей. Мы тронулись следом за Бреком. Он стоял у большого окна, выходившего на водохранилище.
— Когда мы видим сны, нам снится этот вид, — тихо сказал он, затем, явно почувствовав, что тратит время попусту, протопал обратно и принялся рыться в шкафах и ящиках.
Пообещав встретить его снаружи, я присоединилась к Мильону, пытавшемуся разобраться в плане первого этажа.
Молча миновав еще несколько комнат с очередными рядами инкубаторов, мы очутились возле сектора, некогда отделенного от прочих стальными дверьми. Створки стояли настежь, и мы ступили в самый секретный цех этой лаборатории.
Коридор длиной примерно в десять шагов вел в большой холл, и, войдя туда, мы поняли: поиски окончены. Внутреннее убранство огромного зала представляло собой копию театра «Глобус» в натуральную величину. Сцену и партер устилали вырванные из книг странички шекспировских пьес, густо исписанные черными чернилами. В соседней комнате обнаружилась спальня на две сотни постелей. Но все матрасы были свалены в углу, сломанные каркасы кроватей валялись как попало.
— Сколько, по-твоему, их отсюда вышло? — прошептал Безотказэн.
— Сотни и сотни, — ответил Мильон.
Он поднял помятый экземпляр «Двух веронцев», на внутренней стороне обложки которого значилось имя Шакспирка 769, и печально покачал головой.
— И что с ними всеми случилось?
— Мертвы, — раздался голос. — Все как один мертвы!

Глава 33
Шагспиф

«ВЕСЬ МИР — ТЕАТР», — ЗАЯВЛЯЕТ ДРАМАТУРГ
Такую аналогию жизни провел Уильям Шекспир в своей пьесе, представленной вчера в «Глобусе». Мистер Шекспир пошел и дальше, сравнив пьесу в семь действий с жизнью, заявив: «Здесь женщины, мужчины — все актеры». Последнее творение мистера Шекспира, комедия под названием «Как вам это понравится», разносторонние рецензии на которую помещены в «Саутуорк газетт», характеризуется как «бесшабашная комедия высочайшего уровня». В то же время «Вечерние Вестминстерские новости» отзываются о ней как о «дешевой пьеске из уорикского сортира». Мистер Шекспир воздержался от комментариев, поскольку уже пишет продолжение.
«Блэкфрайарз ньюс», сентябрь 1589 г.

Мы обернулись и увидели в дверях невысокого мужчину с всклокоченными волосами. Его костюм елизаветинской эпохи явно знавал лучшие времена, ноги были обуты в импровизированные тряпичные туфли. Он нервно подергивался, один его глаз был закрыт, но в остальном сходство с обнаруженными Безотказэном Шекспирами не вызывало сомнений. Выживший клон. Я шагнула к нему. Исчерченное морщинами лицо обветрено, оставшиеся зубы черные и гнилые. Он наверняка уже миновал семидесятилетний рубеж, но это не имело значения. Гений по имени Шекспир умер в тысяча шестьсот шестнадцатом году, но с генетической точки зрения сейчас он стоял перед нами.
— Уильям Шекспир?
— Меня зовут Уильям, но моя фамилия — Шагспиф, — поправил он.
— Мистер Шагспиф, — снова начала я, не зная, как лучше объяснить, чего я от него хочу. — Меня зовут Четверг Нонетот, и принцу датскому срочно нужна ваша помощь.
Он посмотрел на меня, затем на Безотказэна и Мильона и снова перевел взгляд на меня. Его лицо расцвело улыбкой.
— О чудо! — произнес он наконец. — Как человечество прекрасно! О дивный новый мир, в коем живут такие люди!
Он подошел и тепло пожал нам руки. Похоже, он давно никого не видел.
— Что сталось с остальными, мистер Шагспиф?
Отшельник поманил нас за собой и помчался подобно спугнутой лани. Мы с трудом поспевали за ним, а он легко несся по запутанному лабиринту коридоров, ловко обходя кучи мусора и разгромленное оборудование. Мы догнали его, когда он остановился у разбитого окна, выходившего на бывшее спортивное поле. Посередине его возвышались два поросших травой кургана. Не требовалось обладать развитым воображением, чтобы понять, кто лежит под ними.
— О сердце тяжкое, ты вздохами полно, так почему не разорвешься? — печально прошептал Шагспиф. — После убийства стольких славных из-за предательства и лжи кто победит наших великих воссоздателей?
— Мне бы очень хотелось пообещать, что ваши братья будут отомщены, — печально сказала я ему, — но все, кто повинен в их гибели, уже мертвы. И единственное, что я могу сделать, это предложить вам и всем, кто остался в живых, свою защиту.
Он старательно ловил каждое слово, и, похоже, моя искренность произвела на него впечатление. Я окинула взглядом братскую могилу Шекспиров и еще несколько курганов. Все же их наклонировали пару десятков, но не сотни.
— Шекспиров больше не осталось? — спросил Безотказэн.
— Только я, но ночь полнится криками моих кузенов, — ответил Шагспиф. — Вы скоро их услышите.
И словно в ответ из холмов донесся вопль. Нечто похожее мы слышали в Суиндоне, когда Брек застрелил химеру.
— Мы в опасности, Кларенс, мы в опасности, — пробормотал Шагспиф, нервно озираясь по сторонам. — Следуйте за мной и слушайте меня, друзья.
Он повел нас по коридору в комнату, заставленную рядами столов, на каждом из которых стояла пишущая машинка. Только одна из них до сих пор работала, и возле нее громоздились кипы исписанной бумаги — продукт шагспифовских излияний. Он подвел нас к столу и дал нам кое-что почитать, с надеждой глядя на нас, пока мы просматривали страницы. Увы, ничего выдающегося, просто слепленные как попало обрывки хрестоматийных пьес. Я попыталась вообразить целую комнату Шекспиров, колотящих по клавишам, голова у каждого набита пьесами Барда, а между рядами бродят ученые, стремясь отыскать одного-единственного, наделенного хотя бы половиной исходного таланта.
Шагспиф позвал нас в кабинет рядом с писательским залом и продемонстрировал горы писанины, запакованные в коричневую бумагу. На каждом свертке значилась фамилия того клона Шекспира, которому принадлежала рукопись. Поскольку с ходу оценить такой объем продукции не представлялось возможным, работавшие здесь неизвестные люди просто складывали написанное аккуратными стопками в надежде на будущих исследователей. Я снова обвела взглядом помещение: здесь покоилось не меньше двадцати тонн бумаги. В потолке зияла дыра, и в хранилище проникал дождь. Большая часть нетленки отсырела, заплесневела и еле держалась.
— Тут можно годами копаться, пока обнаружишь хоть пару талантливых строк, — задумчиво проговорил Безотказэн, подходя ко мне.
Наверное, в конечном итоге эксперимент удался. Может, тут и возник человек, равный Шекспиру, но он погребен в одном из курганов, а его работы — где-то в глубине этого графоманского Эвереста. Выяснить это доподлинно не удастся никогда, а если мы до чего-нибудь и докопаемся, это не даст ничего, кроме вывода о возможности подобных достижений, и кто-нибудь, чего доброго, решит повторить попытку. Пусть лучше эта гора бумаги сгниет себе потихоньку. В погоне за великим искусством «Голиаф» совершил преступление, намного превосходящее все, с чем мне доводилось сталкиваться до сих пор.
Мильон сделал несколько снимков. Фотовспышка осветила мрачный интерьер скриптория. Я поежилась и решила: пора уходить из этого гнетущего места. Мы с Безотказэном вышли из здания и уселись на ступеньки среди груд мусора, рядом с поваленной статуей Сократа, держащего в руках плакат, на котором было написано, что ученье — свет.
— Как думаешь, нам удастся уговорить Шагспифа поехать с нами? — спросил он.
Словно отвечая на его вопрос, из здания тихонько вышел Шагспиф. Он нес потрепанный чемоданчик и жмурился от яркого света. Не дожидаясь приглашения, он забрался на заднее сиденье «гриффина» и огрызком карандаша принялся что-то царапать в блокноте.
— Вот тебе и ответ.

Солнце нырнуло за холм прямо перед нами, и резко похолодало. Каждый раз, когда из распадков доносился странный звук, Шагспиф подпрыгивал и нервно озирался по сторонам, затем продолжал строчить. Я уже хотела сходить за Бреком и притащить его сюда силой, когда он появился сам, неся три огромных кожаных тома.
— Вы нашли искомое?
Он протянул мне первую книгу, я открыла ее наугад. Это оказалась голиафовское руководство по конструированию неандертальца. На выбранной мною странице красовалось детальное изображение кисти руки.
— Подробная инструкция. С ее помощью мы сможем сделать себе детей.
Я вернула ему том, и он убрал книги в багажник. Издалека снова донесся нечеловеческий вопль.
— Ужасный стон, — прошептал Шагспиф, пригибаясь, — как будто жизнь и смерть навеки расстаются!
— Давайте-ка убираться отсюда, — сказала я. — Там что-то ходит, и внутренний голос велит мне уносить ноги, пока оно не проявило излишней любознательности.
— Химера? — уточнил Безотказэн. — Честно говоря, с того мгновения, как мы сюда прибыли, я ни одной не видел.
— Не видели потому, что они этого не хотели, — заметил Брек. — Химера близко. Опасная химера.
— Спасибо, Брек, — пробурчал Мильон, утирая платком пот со лба, — вы настоящий друг.
— Это правда, мистер де Роз.
— Тогда в будущем держите вашу правду при себе.
Как только Брек втиснулся рядом с Шагспифом, я захлопнула заднюю дверь и плюхнулась на переднее сиденье. Безотказэн рванул с места на пределе возможностей двигателя.
— Мильон, а нет ли тут другой дороги? Не хочется снова ехать через лес, где мы видели те машины.
Сталкер сверился с картой.
— Нет. А что?
— Да уж больно там подходящее место для засады.
— Вот радость-то!
— Напротив, — возразил Брек, который оценивал все речи по лицу, — ничего хорошего. Перспектива быть съеденным химерами кажется нам крайне неуместной.
— Неуместной? — переспросил Мильон. — Быть съеденным — неуместно?!
— На самом деле инструкции по конструированию неандертальцев куда важнее любого из нас, — ответил Брек.
— Это ваше мнение, — возразил Мильон. — Сейчас нет ничего важнее меня.
— Как это по-человечески! — просто ответил Брек.
Мы промчались по дороге, обогнули скалистый выступ и устремились к лесу.
— Судя по покалыванию в кончиках пальцев, — зловеще прокомментировал Шагспиф, — грядет что-то недоброе!
— Смотрите! — воскликнул Мильон, тыча трясущейся рукой в окно.
Там промелькнула огромная тварь и спряталась за упавшим дубом, затем с дерева на дерево перепрыгнула еще одна. Больше они не скрывались. Мы видели их, катя по лесной дороге мимо брошенных автомобилей. По обочинам прыжками неслись косматые твари, пасынки экспериментального производства. Мы услышали глухой удар: химера выскочила из леса, запрыгнула на стальную крышу машины, а затем с уханьем исчезла за деревьями. Я обернулась и через заднее стекло увидела, как нечто неописуемо жуткое переползает дорогу позади. Я достала пистолет, Брек опустил стекло, держа наготове ружье с транквилизатором. Мы миновали очередной поворот, и Безотказэн ударил по тормозам. Чудовища перегородили нам дорогу. Без попробовал дать задний ход, но за спиной на асфальт с треском рухнуло дерево, отрезая нам путь к бегству. Мы угодили в ловушку, ловушка захлопнулась, и ловцы могли делать с уловом все, что им заблагорассудится.
— Сколько их? — спросила я.
— Впереди с десяток, — ответил Безотказэн.
— Сзади пара дюжин, — отозвался Брек.
— По сторонам еще больше! — проблеял Мильон, больше привыкший подгонять факты под свои безумные теории, чем сталкиваться с ними лично.
— Какой же страшной здесь должна быть жизнь, — прошептал Шагспиф, — коль приближенье смерти столь ужасно!
— Ладно, — пробормотала я, — всем сохранять спокойствие и по моей команде открывать огонь!
— Нам не уцелеть, — буднично сказал Брек. — Их слишком много, нас слишком мало. Мы предлагаем другую стратегию.
— И какую же?
Брек мгновенно сник.
— Мы не знаем. Просто другую.
Химеры исходили слюной и издавали низкие стоны, подбираясь все ближе и ближе. Каждая представляла собой калейдоскоп различных частей тела, словно их создатели занимались каким-то генетическим лоскутным шитьем.
— На счет «три» включай задний ход и отпускай сцепление, — велела я Безотказэну. — Остальным — палить из всего, что есть. — Я сунула пистолет Безотказэна де Розу. — Умеете им пользоваться?
Он кивнул и снял оружие с предохранителя.
Я начала считать, но тут из леса раздался крик, перепугавший химер. Имевшие уши прижали их, застыли на миг и начали в страхе отступать. Однако повода расслабиться мы здесь не усмотрели. Химеры — жуткие твари, но то, что перепугало химер, должно быть еще страшнее.
— Голос вроде человеческий, — пробормотал Безотказэн.
— Насколько человеческий? — усомнился Мильон.
Послышались новые крики, явно не одиночные, и, когда последняя испуганная химера исчезла в зарослях, я облегченно вздохнула. Справа от нас из кустов появились люди, все как на подбор коротышки, одетые в выцветшие и поношенные мундиры наподобие французских. У некоторых имелись помятые шляпы с кокардами, другие давно лишились камзолов, а на некоторых вообще остались только грязные льняные рубашки. Надежда моя долго не продержалась. Пришельцы остановились на краю леса и начали с подозрением разглядывать нас, покачивая тяжелыми дубинками.
— Qu'est que c'est? — спросил один, показывая на нас.
— Anglais? — удивился второй.
— Les rosbifs? Ici, en France? — потрясенным тоном произнес третий.
— Non, ce n'est pas possible!
Не требовалось быть гением, чтобы понять, кто перед нами.
— Банда Наполеонов, — прошептал Безотказэн. — Похоже, «Голиаф» пытался увековечить не одного Барда. Клонирование Наполеона эпохи расцвета могло иметь значительный военный потенциал.
Наполеоны некоторое время таращились на нас, затем начали что-то негромко обсуждать, оживленно жестикулируя, споря, повышая голос, пока не переругались окончательно.
— Поехали, — шепнула я Безотказэну.
Но стоило автомобилю тронуться, как Наполеоны бросились на нас с воплями: «Au secours! Les rosbifs s'echappent! N'oublier pas Agincourt! Vite! Vite!» — и буквально облепили машину. Брек выстрелил и умудрился всадить транквилизатор в бедро особенно злобному Наполеону. Императоры принялись лупить дубинками по кузову, вышибли окно, обдав нас градом осколков. Я едва успела ударить локтем по блокировке дверей, когда один из Наполеонов схватился за ручку с моей стороны. Еще одному я собиралась разнести физиономию выстрелом в упор, но тут ярдах в тридцати по курсу прогремел страшный взрыв. «Гриффин» подскочил и мгновенно окутался клубами дыма.
— Sacre bleu! — завопил Наполеон, прекращая атаку. — Le Grand Nez! Avancez, mes amis, mort aux ennemis de la Republique!
— Жми! — гаркнула я Безотказэну в ухо.
Мой напарник получил от Наполеона лишь скользящий удар, но еще толком не очухался.
Автомобиль рванул с места в карьер, а я вцепилась в руль, обходя несущуюся навстречу банду Веллингтонов различной степени оборванности, поглощенных стремлением уничтожить Бонапартов.
— Вперед, гвардия, на них! — донесся до моего слуха рев Веллингтона, пока мы набирали скорость, проносясь мимо дымящейся артиллерии и брошенных машин, виденных по дороге сюда.
Через несколько минут лес и сражающиеся стороны остались позади, и Безотказэн притормозил.
— Все целы?
Мои спутники ответили утвердительно, хотя страх еще не улегся. На всякий случай я отобрала Безов пистолет у бледного как полотно Мильона. У Брека на скуле набухал синяк, а у меня на лице осталось несколько царапин от битого стекла.
— Как вы, мистер Шагспиф? — спросила я.
— Оглянитесь по сторонам, — мрачно сказал он, — безопасность уступает место конспирации.
Мы подъехали к воротам, покинули Сектор 21 и под темнеющим вечерним небом направились к валлийской границе, домой.

Глава 34
Святой Звлкикс и Синди

«ГАН — ВЫМЫШЛЕННЫЙ», — ЗАЯВЛЯЕТ ПАЦИЕНТ БОРНМУТСКОГО ДУРДОМА
Отставной газовщик мистер Мартин Пиффко сделал вчера смехотворное заявление: мол, любимый предводитель нашего народа — просто оживший литературный персонаж. Давая интервью из борнмутского Дома для чрезвычайно странных, куда его поместили ради его собственной безопасности, мистер Пиффко сопоставил мистера Хоули Гана с отличающимся раздутым самомнением второстепенным персонажем романа Дафны Фаркитт «Застарелая похоть». Пресс-служба канцлера назвала это «совпадением», но тем не менее приказала конфисковать книгу Фаркитт. Мистер Пиффко, которому предъявлены весьма расплывчатые обвинения, и в прошлом году появлялся на страницах средств массовой информации с возмущенным заявлением о том, что Ган и «Голиаф» финансируют эксперименты по контролю над разумом.
«Борнмутский горн», 75 марта 1987 г.

Я проснулась и загляделась на Лондэна в потихоньку заполнявшем комнату сиянии раннего утра. Муж негромко похрапывал, и в приливе нежности я прижалась к нему и обняла. Потом встала, закуталась в халат, на цыпочках прокралась мимо комнатки Пятницы, спустилась вниз и занялась кофе. Пока чайник закипал, я прошла в кабинет Лондэна, села за пианино и взяла еле слышный аккорд. В этот самый миг солнце поднялось над крышей дома напротив и пронзило комнату оранжевым лучом. Я услышала, как выключился чайник, и вернулась на кухню. Заливая кипятком молотый кофе, я уловила наверху негромкий хнык и настороженно замерла. Одиночный хнык может означать, что малыш просто повернулся во сне и тогда беспокоиться не о чем. Два хныка соответствовали Голодному Мальчику, который не прочь усвоить пару галлонов овсянки. Повторный хнык раздался спустя десять секунд, и я уже направилась к лестнице, когда сверху донесся стук и скрежет: Лондэн пристегивал ногу. Он протопал по коридору в комнату Пятницы, вернулся к себе, и воцарилась тишина. Я расслабилась, присела за кухонный стол и задумалась.
Завтра Суперкольцо. Команду я набрала, но выйдет ли из этого толк, вот в чем вопрос? Возможно, нам удастся отыскать экземпляр «Застарелой похоти», но рассчитывать на это не стоило. Шансы на успех Шагспифа в распутывании «Эльсинорских насмешниц» составляли пятьдесят на пятьдесят. Такова же была вероятность немедленного создания Майкрофтом рабочего антиовенатора. Однако в первую очередь меня занимали не вышеперечисленные насущные проблемы. Сегодня в одиннадцать утра Синди предпримет третью, и последнюю, попытку убить меня. Она потерпит неудачу и погибнет. Мысль о Коле и Бетти заставила меня снять трубку. При такой работе коллега наверняка спит допоздна. И верно, к телефону подошла Синди.
— Это Четверг.
— В профессиональном смысле ты ведешь себя неэтично, — сонно отозвалась Синди. — Который час?
— Половина шестого. Слушай, я чего звоню: может, тебе не ходить сегодня на работу? Посидишь дома, отдохнешь.
На том конце провода помолчали.
— Не могу, — сказала она наконец. — Я уже с няней договорилась и вообще. Но ничто не мешает тебе уехать из города и не возвращаться сюда никогда.
— Это мой город, Синди.
— Уезжай прямо сейчас, или родовая усыпальница Нонетотов примет еще один прах.
— Не уеду.
— Ну, — вздохнула Синди, — тогда нам больше не о чем говорить. Встретимся позже, хотя вряд ли ты меня увидишь.
В трубке послышались короткие гудки, и я тихо положила ее. Мне стало тошно. Сегодня погибнет жена хорошего друга, и радоваться тут нечему.
— В чем дело? — раздался рядом голос миссис Ухти-Тухти. — Ты расстроена?
— Да нет. Все идет как надо. Спасибо, что заглянули. Я нашла нам Шекспира. Не оригинал, но довольно точная копия — для наших целей сгодится. Он в чулане.
Я открыла дверь в чулан, и очень растерянный Шагспиф поднял голову: он писал при свете прилепленного на лысину свечного огарка. Воск уже потек по лицу, но клона сие обстоятельство, похоже, не волновало.
— Мистер Шагспиф, вот та самая ежиха, я вам про нее рассказывала.
Он захлопнул блокнот и взглянул на миссис Ухти-Тухти. Он ничуточки не испугался и не удивился: после тех тварей, от которых ему почти ежедневно приходилось прятаться в Секторе 21, шестифутовый представитель семейства ежиных казался просто небесным видением.
Миссис Ухти-Тухти присела в реверансе.
— Счастлива познакомиться с вами, мистер Шагспиф. Не будете ли вы так любезны отправиться со мной?

Чуть позже на кухню спустился Лондэн.
— Кто приходил?
— Миссис Ухти-Тухти. Забрала клона Шекспира для спасения «Гамлета» от окончательного уничтожения.
— Ты вообще когда-нибудь бываешь серьезной? — рассмеялся он, и я обняла его.
Шагспифа я протащила в дом контрабандой. Конечно, с супругом надо вести себя честно и ничего от него не скрывать, но до определенного предела, достигать которого я отнюдь не торопилась.
Пятница, взъерошенный, сонный и немного сердитый, спустился к завтраку минут через десять.
— Quis nostrud labor, — пожаловался он. — Nisi ut aliquip ex consequat.
Я выдала ему бутерброд и полезла в чулан за бронежилетом. Все мои вещи снова оказались в доме у Лондэна, словно я и не переезжала никогда. Временные отклонения порой сбивают с толку, но привыкнуть можно почти ко всему.
— Зачем тебе бронежилет?
Лондэн. Черт! Лучше бы я надела жилет в участке.
— Какой такой бронежилет?
— Да тот, что ты пытаешься напялить на себя.
— Ах, этот! Просто так. Послушай, если Пятница проголодается, дай ему чего-нибудь перекусить. Он любит бананы, наверное, надо купить еще, а если позвонит горилла, то это миссис Брэдшоу, о которой я тебе рассказывала.
— Не увиливай. Как можно ехать на работу в бронежилете «просто так»?
— Ради предосторожности.
— Предосторожность — это страховой полис. А бронежилет говорит о том, что ты идешь на ненужный риск.
— Без него я рискую еще больше.
— В чем дело, Четверг?
Я неопределенно помахала рукой и попыталась преуменьшить опасность:
— Просто киллер. Маленький такой. Даже думать о нем не стоит.
— Который?
— Да не помню я. Давить… что-то вроде.
— Доитель?! «Если ей заказали тебя, можешь сразу заказывать гроб»? Шестьдесят семь трупов?
— Шестьдесят восемь, если считать Сэмюэла Принга.
— Неважно. Почему ты мне не сказала?
— Я… я не хотела тебя волновать…
Он потер лицо руками, мгновение смотрел на меня, затем глубоко вздохнул.
— И это та самая Четверг Нонетот, на которой я женат?
Я кивнула.
Лондэн крепко обнял меня.
— Ты будешь осторожной? — прошептал он мне на ухо.
— Я всегда осторожна.
— Нет, по-настоящему осторожной. Осторожной, как женщина, имеющая мужа и сына, которые не переживут потери.
— А, вот о какой ты осторожности, — прошептала я. — Да, буду.
Мы поцеловались, я застегнула бронежилет, надела поверх него рубашку и наплечную кобуру. Я поцеловала Пятницу и велела ему вести себя хорошо, затем снова чмокнула Лондэна.
— Вечером свидимся, — сказала я. — Обещаю.

Я поехала в Уэнборо к Джоффи. Он вел церемонию гражданского бракосочетания адептов ВСБ, и мне пришлось дожидаться на задворках храма, пока он не закончит. До разборки с Синди еще оставалось некоторое время, и более тесное знакомство со святым Звлкиксом показалось мне подходящим способом заполнить «окно». Идея Мильона, будто святой Звлкикс вовсе не провидец, а беглый хроностраж, замешанный в каком-то хронопреступлении, представлялась на первый взгляд маловероятной. От Хроностражи не скроешься. Они найдут тебя всегда и везде. Может, не здесь и не сейчас, но там и тогда, где ты меньше всего этого ожидаешь. Задолго до того, как ты только замыслишь что-нибудь не то. И Хроностража не оставляет следов. Когда нарушитель исчезает, хронопреступление тоже как бы никогда и не случалось. Очень аккуратно, очень умно. Но в данном случае исторические записи проверены со всем тщанием, и сама Хроностража подтверждает личность святого Звлкикса. Так как же этот самый Звлкикс, если он и вправду самозванец, сумел обойти систему?
— Привет, Дурында! — воскликнул Джоффи, оставив счастливую чету целоваться на ступенях церкви под дождем конфетти. — Что тебя сюда привело?
— Святой Звлкикс. Где он?
— Нынче утром уехал на автобусе в Суиндон. А что?
Я изложила ему мои подозрения.
— Звлкикс — беглый хроностраж? Но с какой стати? Чего он добивается? Зачем рисковать вечным устранением ради сомнительной славы провидца тринадцатого века?
— Сколько он получил от Совета по продаже тостов?
— Двадцать пять тысяч.
— Вряд ли это крупное состояние. Можно заглянуть к нему в комнату?
— Неслыханно! — ответил Джоффи. — Я позорным образом обману доверие гостя, если позволю обыскивать его жилище в его отсутствие! Запасной ключ здесь.

Комната Звлкикса в точности соответствовала моим представлениям о монашеской келье тринадцатого века. Спартанская до крайности обстановка состояла из набитого соломой матраса, стола и табурета. На столе лежала Библия. Только начав обыск, мы обнаружили под матрасом SD-плеер и несколько номеров букмекерских бюллетеней.
— Так он игрок? — спросила я.
— Играет, пьет, курит, блудит — все вместе.
— Судя по журналам, он и по-английски читает. Что ты ищешь, Джофф?
— Его «Книгу Откровений». Обычно он прячет ее здесь.
— Надо же! Значит, ты обыскивал его комнату и прежде? Подозрения замучили?
— Боюсь, что так, — сконфуженно ответил Джоффи. — Он ведет себя не как святой, а как дешевый хам. Когда я перевожу его речи, мне приходится делать некоторые… поправки.
Я вытащила из стола ящик и перевернула его. Ко дну оказался приклеен конверт.
— Вот оно!
В конверте лежал билет на гравиметро до Бали, в один конец. Джоффи поднял брови, и мы встревоженно переглянулись. Звлкикс явно что-то затевал.

В Суиндон мы с Джоффи отправились вместе и в поисках заблудшего святого исколесили весь город. Мы посетили то место возле «Теско», где прежде стояла его церковь, но он как в воду канул. Нам пришлось по очереди обследовать суды, здание ТИПА и театр, прежде чем, миновав университет, мы выехали на Коммершал-роуд. Джоффи засек Звлкикса рядом с зоомагазином «Пит и Дейв», где беглец брел по улице.
— Вот он!
— Вижу.
Мы вышли из машины и поспешили вдогонку за неряшливой фигурой, чьим единственным облачением являлось не первой свежести одеяло. К несчастью, он украдкой оглянулся, заметил нас и рванул на другую сторону улицы. То ли длинные нестриженые волосы упали ему на глаза, то ли за время пребывания в Темных веках он позабыл об уличном движении, но он не глядел по сторонам и угодил прямиком под автобус. Пробив головой лобовое стекло, его костлявое тело отлетело в сторону и упало, глухо ударившись о мостовую. Мы с Джоффи подбежали к нему первыми. Может, человек помоложе и отделался бы относительно легко, но Звлкикс, истощенный постом и болезнями, практически не имел шансов. Задыхаясь от кашля, он из последних сил полз ко входу в ближайшую лавку.
— Спокойно, Ваша милость,  — прошептал Джоффи, кладя ему руку на плечо и останавливая. — Все будет в порядке. 
— Бред!  — злобно выпалил святой. — Бред, бред, бред! Пережить чуму, чтобы попасть под чертов двадцать третий автобус! Бред! 
— Что он говорит?
— Ругается.
— Кто вы? — спросила я. — Вы хроностраж?
Он скользнул по мне взглядом и застонал. Провидец не просто умирал, он умирал со скандалом. Сделав еще одну попытку доползти до двери, он обмяк.
— Кто-нибудь, вызовите «скорую»! — завопил Джоффи.
— Поздно,  — пробормотал Звлкикс. — Слишком поздно для меня, слишком поздно дня всех нас. Все так и должно было случиться: век расшатался, и не мне восстановить его.  Джоффи, возьми это и используй разумно, не как я. Похорони меня возле моей церкви и никому не говори, кем я был. Я жил грешником, но хочу умереть святым. Да, и если жирная шлюха по имени Ширли заявит, будто я обещал ей тысячу монет, то знай: она бессовестно лжет. 
Он снова закашлялся, содрогнулся и больше не шевелился. Я положила руку на его грязную шею, но пульса не ощутила.
— О чем он говорил?
— О какой-то даме с избыточным весом по имени Ширли, о том, что век расшатался, и просил меня использовать его Откровения, как сочту нужным.
— Но что он имел в виду? Что это Откровение не сбудется?
— Не знаю. Но он отдал мне вот это.
В руках братец держал «Книгу Откровений святого Звлкикса». Он пролистнул пожелтевшие страницы на староанглийском. Там содержались все сделанные покойным якобы откровения, а рядом шли какие-то арифметические расчеты. Джоффи закрыл Звлкиксу глаза и набросил на голову мертвого святого свой пиджак. Собралась толпа, включая полицейского, который и взял ситуацию в свои руки. Подъехала «скорая» с мигалками, Джоффи убрал книгу, и мы посторонились. Наконец вышел хозяин конторы и принялся разоряться, мол, его бизнесу не пойдет на пользу, если на крыльце заведения повадятся умирать всякие бродяги. Однако когда мы сообщили ему, кто этот бродяга, он быстро сменил пластинку.
— Господи! — благоговейно проговорил он. — Надо же, настоящий живой святой почтил нас своей смертью на сих ступенях!
Я ткнула Джоффи в бок и показала на витрину. Это была букмекерская контора.
— Характерно! — фыркнул Джоффи. — Не помри он, пытаясь доползти сюда, скончался бы на пороге борделя. И в пабе он не оказался только потому, что тот еще закрыт.
Я испуганно посмотрела на часы: без десяти одиннадцать. Синди! Гибель святого Звлкикса настолько потрясла меня, что я напрочь позабыла о киллере. Я попятилась к дверям и осмотрелась. Ее, естественно, нигде не было видно, но ведь на то она и лучшая в своей профессии. Сначала я порадовалась обилию народа: вряд ли она захочет стрелять по невинным людям, — но быстро передумала, сообразив, что кредо Синди по части уважения к человеческой жизни могло бы быть написано очень крупными буквами на спичечном коробке. Пришлось выбраться из толпы, дабы кто-нибудь ненароком не пострадал. Я бросилась по Коммершал-роуд, но резко затормозила, немного не добежав до ее пересечения с Гренвилл-стрит: из-за угла выворачивала Синди. Я машинально схватилась за пистолет и замерла, охваченная внезапной нерешительностью. Она была не одна. С ней шел Кол.
— Ничего себе! — воскликнул Кол, глядя мне за спину на толчею на улице. — Что там творится?
— Успение святого Звлкикса, Кол.
Мы с Синди сверлили друг друга взглядами. Я видела только одну ее руку. Вторая пряталась в сумочке. Она промахнулась уже два раза. Как далеко она способна зайти в стремлении выполнить условия контракта? Я замерла в неловкой позе, положив ладонь на кобуру, но не вынимая пистолет. Папе надо верить. Он не ошибся по поводу ее предыдущей попытки. Я выхватила оружие и направила на нее. Несколько прохожих ахнули.
— Четверг! — крикнул Кол. — Что за чертовщина? Опусти пистолет!
— Нет, Кол. Синди не библиотекарь, Синди — Доитель.
Кол посмотрел на меня, затем на свою малютку-жену и рассмеялся.
— Синди — убийца? Ты шутишь!
— У нее крыша поехала. Колышек, я боюсь! — пролепетала Синди своим самым жалобным детским голоском. — Я не понимаю, о чем она! Я никогда даже рогатки в руках не держала!
— Синди, очень медленно вынь руку из сумки.
Но Кол опередил меня. Он выхватил свой пистолет и направил его… на меня.
— Брось оружие, Чет. Ты всегда мне нравилась, но этот выбор я сделаю без труда.
Я прикусила губу, но по-прежнему не сводила взгляда с Синди.
— А ты никогда не задавался вопросом, почему ей платят наличными за разовые библиотечные подработки? Почему ее брат служит в ЦРУ? Почему ее родителей застрелили полицейские снайперы? Ты слышал когда-нибудь, чтобы полиция стреляла в библиотекарей?
— Колышек, я все объясню! — заскулила Синди. — Убей ее! Она чокнутая!
Я разгадала ее игру. Она даже не собиралась делать это сама. При ярком дневном свете ее муж спустит курок, и все выйдет по закону: добропорядочный семьянин защищает свою жену. Она — профессионал. Высшего класса. Доитель. «Если ей заказали тебя, можешь сразу заказывать гроб».
— У нее на меня контракт, Кол. Она уже дважды пыталась меня прикончить!
— Опусти пистолет, Чет!
— Колышек, я боюсь!
— Синди, я хочу увидеть обе твои руки!
— БРОСЬ ПИСТОЛЕТ, Четверг!
Дискуссия зашла в тупик. Кол целился мне в голову, я держала на мушке Синди и понимала, что выхода нет. Если я брошу пистолет, Синди убьет меня. Если не брошу, меня убьет Кол. Если я убью Синди, Кол убьет меня. Как ни ломай голову, а вариант, при котором моя персона могла уцелеть, не вырисовывался. Положение, мягко говоря, специфическое.
И тут на Синди упал рояль.

Мне прежде не доводилось слышать, как рояль падает на асфальт, но действительность не обманула моих ожиданий. Эдакий музыкальный взрыв, эхом раскатившийся по всей улице. По чистой случайности рояль (кабинетный «стейнвей», как потом выяснилось) никого из нас не задел. По Синди попал рояльный табурет, и она мешком осела на тротуар. Что дело плохо, нам обоим стало ясно с одного взгляда на нее. Серьезная травма головы и перелом шеи. На лице Кола отразилась буря чувств: горе, шок и осознание моей правоты — рука Синди до сих пор сжимала револьвер тридцать восьмого калибра с глушителем.
— Нет! — воскликнул он, прижимая руку к ее бледной щеке. — Только не это! Опять!
Синди слабо застонала, когда к нам подбежал полицейский, разбиравшийся со святым Звлкиксом, и два фельдшера.
— Ты должна была сказать мне, — шептал Кол, не желая смотреть на меня.
Его могучие плечи вздрагивали, по лицу катились слезы.
— Мне очень жаль, Кол.
Он не ответил, просто отодвинулся в сторону, пропуская медиков.
— Кто она? — спросил полицейский. — Точнее, кто вы оба?
— ТИПА, — ответили мы хором, показывая свои жетоны.
— А это Синди Стокер, — печально произнес Кол. — Киллер, известный как Доитель, и моя жена.

Глава 35
Что Четверг делала потом

ГАНОВСКИЙ КАБИНЕТ НАМЕРЕН СПОНСИРОВАТЬ «ПРОТИВОКАРНЫЙ ЩИТ»
Вчера наш Хоули Ган объявил о планах создания оборонительной системы против кары Господней. Подробности устройства «противокарного щита» до сих пор держатся в строжайшей тайне, но специалисты-оборонщики и ведущие теологи единогласно утверждают, что система будет введена в действие в течение пяти лет. Последователи Гана ссылаются на «очистительный огонь», обрушившийся на городок Освестри в октябре прошлого года, и ратлендский лягушачий мор. «И Освестри, и Ратленд — сигналы тревоги для нашего народа, — говорит мистер Ган. — Возможно, они и впрямь исполнились греха, но я не потерплю применения высшей меры в обход положенной судебной процедуры. В современном мире, где общепринятое понятие греха размыто, мы должны защитить себя от завистливого божества, которое придерживается устаревших правил. Именно поэтому мы инвестируем средства в развитие противокарных технологий». Эксклюзивный контракт на 14 миллиардов фунтов будет заключен с «Голиаф-Арес, инк.».
«Крот», июль 1988 г.

У новостных каналов выдался горячий денек. Смерть святого Звлкикса вскоре после его второго пришествия вызвала некоторое удивление, но загадочный несчастный случай с Доителем «при исполнении» стал сенсацией, потеснив с передовиц даже грядущее Суперкольцо. Невероятно, но, несмотря на тяжелейшие внутренние повреждения и жуткую черепно-мозговую травму, Синди не умерла. Ее отвезли в клинику Святого Септика, где врачи упорно боролись за ее жизнь. Не из высоких моральных побуждений, понятное дело: она могла указать на шестьдесят семь, если не шестьдесят восемь заказчиков, заплативших ей за грязную работу, а прокуратура была весьма не прочь получить эти сведения. Не прошло и часа после того, как Синди вывезли из операционной, а подпольные боссы сделали уже три попытки заставить ее замолчать. Ее перевезли в охраняемую палату в Кингсдаунском госпитале для душевнобольных преступников. Там она и лежала в коме, подключенная к дыхательному аппарату.

— Кол прав. Надо было раньше ему рассказать, — призналась я бабушке, — или анонимно предупредить власти, или еще что-нибудь!
Сегодня бабушке Нонетот было куда лучше. Утром она даже вышла на небольшую прогулку, хотя все больше слабела под грузом лет. Когда я приехала, она сидела в очках для чтения, окруженная стопками изрядно потрепанных томов. Такие книги читают скорее для самообразования, нежели ради удовольствия.
— Но ты этого не сделала, — резюмировала она, глядя на меня поверх очков, — и твой отец знал, что ты этого не сделаешь, когда рассказывал тебе о Синди.
— Он еще говорил, что мне придется решать, жить ей или умереть, но ошибся: теперь это от меня не зависит. — Я потерла лоб и вздохнула. — Бедный Кол. Он так переживает!
— Где он?
— Его все еще допрашивает ТИПА-9. Они привезли из Лондона агента, который больше десяти лет охотился за ней. Я бы тоже поохотилась, только за Скользомом.
— За Скользомом? — спросила бабушка. — А он что натворил?
— Явился поблагодарить меня за наводку ТИПА-14 на кучу запретной датской литературы.
— Мне казалось, ты старалась им не помогать!
Я пожала плечами.
— Мне тоже так казалось. Кто ж знал, что датское подполье действительно использует в качестве хранилища Гильдию австралийских писателей?
— Ты сказала им, что за твое убийство ей заплатил Ган?
— Нет, — потупилась я. — Я не знаю, кому можно доверять, и меньше всего мне хочется оказаться упрятанной в безопасное место ради моего же блага и так далее. Если завтра на Суперкольце я не выйду на боковую линию, неандертальцы откажутся играть.
— Но есть ведь и хорошие новости. Не так ли?
— Да, — немного просветлела я. — Нам удалось вывезти из страны некоторое количество датских книг, «Гамлет» в процессе восстановления, и я вернула Лондэна.
Бабушка взяла меня за подбородок и заглянула мне в лицо.
— Надолго?
Я посмотрела на свое обручальное кольцо.
— Держится уже двадцать четыре часа.
— Со мной приключилось то же самое, — вздохнула бабушка, сняла очки и потерла глаза худенькой ладошкой. — Мы прожили в любви и согласии сорок с лишним лет, пока его не отняли у меня снова, и на сей раз куда более естественным и необратимым образом. Произошло это более тридцати лет назад.
Она примолкла, и, желая отвлечь ее от невеселых дум, я рассказала ей о святом Звлкиксе, его гибели и Откровениях и о том, как мало во всем этом смысла. От темпоральных парадоксов у меня голова пошла кругом.
— Иногда, — сказала бабушка, поднося к моему носу суиндонский вечерний выпуск «Глобуса», — факты лежат у нас на ладони. Просто нужно выстроить их в правильном порядке.
Я взглянула на обложку. Снимок сделали через несколько секунд после того, как на Синди упал рояль. Я и не знала, как далеко разметало останки «стейнвея». Чуть дальше по улице, совершенно забытый всеми, лежал на мостовой святой Звлкикс.
— Я могу это взять?
— Конечно. Будь осторожна, дитя мое, и помни: отец не в силах предупредить тебя обо всех возможных несчастных случаях. Неуязвимость полагается только супергероям. Крокетный финал еще не выигран, и в ближайшие двадцать четыре часа может произойти все, что угодно.
Я поблагодарила ее за добрые слова, взбила ей подушки и удалилась.

— Неандерталец в защите? — переспросили Обри и Альф, когда я застала их за отрабатыванием очередного приема во время тренировки.
Они грозились уволить меня, если я не поделюсь своими замыслами.
— Конечно. Любая команда готова выложить миллионы, лишь бы заполучить к себе неандертальца, но те просто не идут.
— Они уже согласились. Ты не можешь им заплатить, и я совершенно не представляю, как они будут играть в одной команде с людьми. Сдается мне, они образуют собственную команду внутри нашей.
— Мне все равно, — сказал Обри, опираясь на молоток и обводя рукой команду. — Я обманывал себя. Биффо слишком стар, у Пачкуна проблемы с алкоголем, а Змей психически неустойчив. Джордж в норме, да и я собой владею, но у «Громил» новые молодые таланты. И они выпустят на поле таких, как «Костолом» Макгад.
Буженэн не шутил. Таинственный доброжелатель (вероятно, «Голиаф») снабдил «Громил» огромной суммой. Теперь Редингская команда могла купить кого только ни пожелает. «Голиаф» не полагался на удачу в своем стремлении помешать Седьмому Откровению исполниться.
— Но благодаря пяти неандерам мы по-прежнему в игре?
— Да, — улыбнулся Обри, — мы по-прежнему в игре.

По дороге домой я заехала к маме под предлогом перебазирования Гамлета и дронта к Лондэну. Мама обнаружилась на кухне вместе с Бисмарком, который, похоже, рассказывал ей какой-то анекдот.
— И тут белая лошадь говорит: «Что, Эрих?»
— О, герр Би! — воскликнула мама, хихикая и хлопая его по плечу. — Вы такой остроумный!
Тут она заметила меня.
— Четверг! С тобой все в порядке? По радио упоминали о каком-то несчастном случае с роялем…
— Со мной все в порядке, мам, честное слово, — ответила я и холодно посмотрела на прусского канцлера, который, как мне казалось, играл чувствами моей матери. — Добрый день, герр Бисмарк. Значит, вы еще не решили проблему Шлезвиг-Гольштейна?
— Все еще дожидаюсь датского премьер-министра, — ответил Бисмарк, вставая поприветствовать меня, — но начинаю терять терпение.
— Думаю, он прибудет очень скоро, герр Бисмарк, — сказала мама, ставя чайник на плиту. — Не желаете скрасить ожидание чашечкой чая?
Он снова учтиво поклонился.
— Только если баттенбергский кекс будем мы иметь.
— Уверена, еще немножко осталось, если только этот надменный мистер Гамлет не доел! — Она очень расстроилась, обнаружив, что надменный мистер Гамлет доел-таки кекс. — О боже! Может, тогда кусочек миндального?
Бисмарк сердито сдвинул брови.
— Везде датчане издеваются надо мной и германской конфедерацией, — сердито произнес он, стукнув кулаком по ладони. — Включение Шлезвига в состав Дании я еще мог стерпеть, но личное оскорбление посредством «баттенберга» — нет! Война!
— Минуточку, Отто, — возразила мама, которая руководила большой семьей почти в одиночку и как следствие была вполне способна разобраться со всей этой Шлезвиг-Гольштейн-Баттенбергской катавасией. — По-моему, вы обещали мне не вторгаться в Данию.
— Так это тогда, а теперь другое дело, — проворчал канцлер, воинственно выпячивая грудь. Одна из бронзовых пуговиц его мундира не выдержала напора и отлетела в другой угол комнаты, задев по касательной Пиквик. — Пусть мистер Гамлет за свое поведение извинится от имени всех датчан, иначе война!
— Он сейчас как раз на приеме у того милого специалиста по улаживанию конфликтов, — обеспокоенно напомнила мама.
— Тогда война, — заявил Бисмарк, садясь за стол и все-таки принимаясь за миндальный кекс. — Дальнейшие разговоры бесцельны. Возвратиться желаю я в тысяча восемьсот шестьдесят третий год.
Но тут дверь отворилась. Пришел Гамлет. Выглядел принц как-то непривычно. Он обвел нас взглядом.
— Ага! — воскликнул он, обнажая клинок. — Бисмарк! Твоим злобным нападкам на Данию конец! Готовься… к смерти!
Беседа с конфликтологом явно дала плоды, причем скороспелые. Бисмарк, ничуть не испуганный внезапной угрозой его жизни, выхватил пистолет.
— Значит, прикончил «баттенберг» у меня за спиной, а?
Они бы поубивали друг друга, не вмешайся мы с мамой.
— Гамлет! — крикнула я. — Если вы заколете Бисмарка, отца все равно не вернуть!
— Отто! — крикнула мама. — Если вы застрелите Гамлета, жители Шлезвига не изменят своего отношения к вам!
Я утащила принца в гостиную и попыталась объяснить, почему немедленные карательные меры не лучший выход.
— Не согласен, — взмахнул он клинком. — По возвращении домой мне первым делом надо казнить подлого убийцу, моего дядю, затем жениться на Офелии и выступить против Фортинбраса. А еще лучше осуществить превентивное вторжение в Норвегию, затем в Швецию и… что там у нас еще?
— Финляндия.
— Да-да, и в нее тоже.
Он положил левую руку на бедро и принялся яростно тыкать шпагой воображаемого врага. В этот самый момент Пиквик сделала большую ошибку, выйдя в коридор, и испуганно всплокнула, когда оружие Гамлета просвистело в двух дюймах от ее головы. Дронтиха покачнулась и рухнула в обморок.
— Этот конфликтолог и правда кое-чему меня научил, мисс Нонетот. Судя по всему, некий неразрешенный или скрытый конфликт, то есть смерть отца, долгое время разъедал личность, то есть меня. Дабы избавиться от подобных проблем, нам следует не бежать от них, а решать их сразу, как умеем!
Все оказалось хуже, чем я думала.
— Значит, вы не станете притворяться сумасшедшим и много говорить?
— Незачем, — рассмеялся в ответ Гамлет. — Время разговоров истекло. Полоний тоже свое получит. Как только я женюсь на его дочери, немедленно смещу его с должности советника и сделаю старшим библиотекарем или еще кем-нибудь. Да, теперь в пьесе точно появятся кое-какие изменения, уж вам-то я могу об этом сказать!
— А как насчет выстраивания взаимотерпимых отношений между противниками ради долгосрочного мирного и в конечном итоге взаимовыгодного сосуществования?
— Думаю, об этом он расскажет мне на следующем приеме. Да не важно! Завтра к этому часу «Гамлет» превратится в динамичное повествование о мести и восхождении к власти человека, который сделается самым знаменитым королем в истории Дании! Конец Гамлету нерешительному! Гамлет станет человеком действия! Подгнило что-то в датском королевстве, и Гамлет говорит: пришла пора расплаты!
Плохо дело. А отсылать его домой, пока миссис Ухти-Тухти и Шагспиф не приведут пьесу в порядок, нельзя: в нынешнем состоянии он абсолютно непредсказуем. Надо срочно что-то придумать.
— Идея хорошая, Гамлет. Но прежде, по-моему, вам стоит узнать о клевете и оскорблениях, которым подвергается датский народ здесь, в Англии. Книги Кьеркегора, Андерсена, Браннера, Бликсен и Фаркитт горят на кострах.
Он затих и с ужасом уставился на меня.
— Я делаю все возможное, чтобы остановить этот кошмар, но…
— Жгут книги Дафны?!
— Вы о ней знаете?
— Конечно. Я большой ее поклонник. Зимы в Эльсиноре долгие, надо же чем-то себя занимать. Маме она тоже очень нравится, а вот дядя предпочитает Кэтрин Куксон. Но хватит разговоров, — продолжал он. В пост-уклончивом беспромедленческом режиме его мозг работал быстро. — Что надо сделать?
— Все зависит от того, выиграем ли мы завтра Суперкольцо. Но нам нужна демонстрация силы на случай, если Ган замыслил какую-нибудь пакость. Сумеете к завтрашнему дню собрать сторонников Дании?
— Это очень важно?
— Вопрос жизни и смерти.
В глазах Гамлета сверкнула железная решимость. Он взял со стола свой череп, положил руку мне на плечо и принял драматическую позу.
— К завтрашнему утру, друг мой, вы получите столько датчан, что не будете знать, куда их деть. Но довольно пустой болтовни, мне пора!
И, не проронив больше ни слова, он вышел. Раньше мы имели «больше слов, меньше дела», а теперь, наоборот, «меньше слов, больше дела». Ох, не следовало приводить его в реальный мир!
— Кстати, — Гамлет просунул голову в дверь, — вы ведь не расскажете Офелии про Эмму?
— На устах моих печать.

Я забрала своих дронтов, запихала их в машину и поехала домой. Лондэну я позвонила сразу после происшествия с Синди и убедила его в своей целости и сохранности. Он сказал, что с самого начала знал: со мной ничего не случится, — а я пообещала отныне по возможности избегать всяких киллеров. Прямо к дому подъехать не удалось, поскольку возле него стояло как минимум три репортерских фургона. Я обогнула квартал и припарковалась с обратной стороны, прошла по переулку, кивнула Мильону, свернула на наш газон и направилась к французскому окну.
— Lipsum!
Пятница помчался мне навстречу, и я подхватила его на руки.
Алан тем временем пристально осматривал новое жилье, выискивая наиболее подходящие для засад места.
— Тебе телеграмма. Там, на столе, — сказал Лондэн. — А если ты склонна к мазохизму, то пресса с удовольствием послушает, каким образом «Молотки» собираются завтра выиграть.
— Нет, я не мазохистка, — ответила я, раскрывая телеграмму. — Как твое…
Я осеклась, прочтя телеграмму. Все четко и по существу.

«У НАС НЕЗАКОНЧЕННОЕ ДЕЛО тчк ПРИХОДИ ОДНА зпт БЕЗ ФОКУСОВ тчк СУИНДОНСКИЙ АЭРОДРОМ зпт АНГАР „Д“ = ГАН»

— Дорогой! — окликнула я.
— Да? — отозвался Лондэн с лестницы.
— Мне надо отлучиться.
— Киллеры?
— Нет. Страдающие манией величия диктаторы, стремящиеся к мировому господству.
— Мне тебя ждать?
— Нет, но Пятницу надо искупать. Не забудь вымыть за ушами.

Глава 36
Ган против Нонетот

ПРОТИВОКАРНЫЙ ЩИТ ВЫЗЫВАЕТ КРИТИКУ
Ведущие деятели церкви не одобряют финансирование канцлером Ганом противокарных технологий. «Мы сомневаемся, что мистер Ган имеет право ставить свою волю выше Божьей, — сказал обеспокоенный епископ, попросивший не упоминать его имя в прессе. — Если Господь решает кого-то покарать, вероятно, у Него имеется на то веская причина». Атеистов план Гана тоже не впечатляет, к тому же они полагают, что уничтожение Освестри было вызвано неудачным падением метеорита. «Это попахивает обычной гановской политикой устрашения и усмирения, — заявил Руперт Смерш из Ипсвича. — Пока население трясется из-за несуществующей угрозы со стороны продукта потребности человечества в оправдании существования в нашем темном и жестоком мире, Ган поднимает цены и валит все беды на датчан». Не все столь прямолинейны в своих обвинениях. Мнение мистера Паско, официального представителя Федерации агностиков, таково: «В этой защите от кары Божьей, может быть, что-то и есть, но мы не уверены».
«Крот», июль 1988 г.

Когда я подъехала к ангарам суиндонского аэродрома, уже наступила ночь. Хотя с терминала на противоположном конце поля в темное небо по-прежнему поднимались дирижабли, на этой стороне поля было тихо и безлюдно. Рабочие давно ушли домой. Я показала охраннику жетон, затем, следуя указателям, поехала по периметру аэродрома, миновала стоящие на земле цеппелины, по серебристым бокам которых скользили лунные блики. Главные ворота гигантского ангара «Д» высотой в восьмиэтажный дом оказались крепко заперты, но я быстро обнаружила черный спортивный «мерседес» у открытой боковой двери. Припарковавшись неподалеку, я заглушила мотор и погасила фары. Сменила обойму в пистолете на запасную, с пятью сотриголовками внутри — больше из Книгомирья стянуть не удалось. Потом выбралась из машины, постояла, прислушиваясь, и, ничего не уловив, направилась в ангар.
Поскольку трансконтинентальные тысячефутовые дирижабли сейчас строят только на «Цеппелинверк» в Германии, в огромном, словно собор, ангаре одиноко дремал скромный шестидесятиместный аэростат, собранный лишь наполовину, отчего он напоминал трехмерную рыбачью сеть: его алюминиевый каркас удерживался тонкой филигранью переплетенных распорок, каждая из которых была тщательно приклепана к соседней. Все это выглядело слишком сложно для такого, в сущности, простого предмета. Я огляделась. Ган не показывался. Я дослала сотриголовку в патронник и сняла пистолет с предохранителя.
— Ган?
Молчание.
Уловив шум, я направила пистолет в сторону покоившейся на козлах полусобранной гондолы. Я выругала себя за нервозность и внезапно поняла, как мне не хватает Брэдшоу. И тут я ощутила или, по крайней мере, учуяла врага. Легкий сквозняк принес тягучий запах смерти. Я успела обернуться, когда на меня набросилась темная зловонная тварь. Прежде чем спустить курок, я успела разглядеть нечто запредельно кошмарное. Сотриголовка попала в цель, и тварь разлетелась на буквы, составлявшие ее существо. Они осыпались вокруг с шорохом рождественских конфетти.
Я услышала ленивый одиночный хлопок ладоней и различила за недостроенной гондолой силуэт Гана. Не теряя времени, я выпустила очередную сотриголовку. В мгновение ока Ган призвал какого-то второстепенного персонажа, невысокого человечка в очках, и выставил его на пути пули. Естественно, стерло его, а не Гана.
Хоули вышел на свет. С момента нашей последней встречи он не постарел ни на день. Румяное лицо, прическа волосок к волоску. Тщательно выписанных персонажей не отличишь от настоящих людей. Остальные же, в том числе и Ган, несут отпечаток какой-то смутной эластичности, выдающей их литературное происхождение.
— Развлекаешься? — саркастически спросила я.
— О да, — ответил он, чуть заметно улыбнувшись.
Персонаж класса C оказался в роли уровня A и поднялся гораздо выше своих способностей — ребенок управлял целой страной. Случилось ли это из-за «Голиафа» или овенатора либо благодаря вымышленному происхождению негодяя — неизвестно, но я точно знала, что он равно опасен и для реального мира, и для книжного. Любого, кто способен вызывать адских тварей, нельзя упускать из виду.
Еще один выстрел — с тем же самым результатом. Под пулю угодил другой персонаж, судя по виду из какой-то костюмной драмы. Ган использовал не представляющие особой ценности эпизодические фигуры в качестве щита. Я нервно заозиралась, почуяв ловушку.
— Ты забыла, — сказал Ган, сверля меня немигающим взглядом, — что я много лет оттачивал свои способности, и фаркиттовские ничтожества, сама видишь, не стоят ни гроша.
— Убийца!
Ган рассмеялся.
— Вымышленного героя нельзя убить, Четверг. Будь такое возможно, все писатели давно сидели бы за решеткой!
— Ты знаешь, о чем идет речь, — прорычала я, наступая на него.
Мне требовалось лишь коснуться его, а там я мигом утащила бы его в беллетристику. Ган это знал и держался на расстоянии.
— Ты редкостная зараза, — продолжал он. — Я искренне надеялся, что Доитель с тобой разберется и мне не придется заниматься этим самому. Пусть шансы выиграть завтрашнее Суперкольцо у Суиндона просто ничтожны, я не могу рисковать. Нельзя позволить Откровению святого Звлкикса сбыться, как ни маловероятно подобное развитие событий. И мои друзья в «Голиафе» согласны со мной.
— Тебе здесь не место. Ты вмешиваешься в жизнь реальных людей. Тебя создали для развлечения, не для управления.
— А ты можешь себе представить, — продолжал он, пока мы медленно перемещались вокруг полуразобранной гондолы двигателя, — каково с дипломом B-девять торчать в романе, опубликованном на средства автора? Никто тебя никогда не прочтет, у тебя всего две строчки в диалоге, и тебя постоянно обходят те, кто ниже классом!
— А как насчет Программы по обмену персонажами? — спросила я, чтобы потянуть время.
— Я пытался. Знаешь, что мне сказали в Совете жанров?
— Не терпится услышать.
— Мне велели совершенствоваться в предлагаемых обстоятельствах. Вот я этим и занимаюсь, мисс Нонетот!
— Я имею некоторое влияние на Совет, Ган. Сдавайся, и я постараюсь тебе помочь.
— Врешь! — рявкнул Ган. — Врешь, врешь, еще раз врешь! Ты не намерена мне помогать!
Я не стала спорить.
— Итак, — продолжал он, — я хотел с тобой побеседовать, и вот о чем. Ты знаешь, откуда я. Несмотря на все мои усилия по розыску тиража «Застарелой похоти», остается вероятность, что ты найдешь экземпляр и уничтожишь меня. Этого я допустить не могу. Потому предлагаю взаимовыгодное соглашение, которое удовлетворит нас обоих. Я остаюсь в коридорах власти, а ты возглавляешь любой отдел ТИПА, да хоть всю Сеть целиком, если пожелаешь.
— По-моему, ты меня недооцениваешь, — негромко сказала я. — Единственная сделка, о которой я намерена нынче вечером говорить, — это твоя безоговорочная капитуляция.
— Нет-нет, я вовсе не недооцениваю тебя, — с легкой усмешкой продолжал канцлер. — Пока я тут разглагольствовал, моя подружка Горгона подбиралась к тебе сзади. Кстати, ты не знакома с… Медузой?
За спиной раздалось шипение. Волосы у меня на затылке встали дыбом, сердце забилось быстрее. Не поднимая глаз, я обернулась и отскочила в сторону, когда отвратительная нагая тварь бросилась на меня. Я старалась не поддаться соблазну посмотреть на нее. Трудно попасть в цель, не глядя, и четвертая сотриголовка вонзилась в опору крана на другой стороне ангара. Я попятилась, споткнулась о кусок металла и упала на спину. Пистолет отлетел куда-то за упаковочные ящики. Я выругалась и стала отползать от мифического чудовища, но Медуза поймала меня за щиколотку. На голове у нее злобно извивались волосы-змеи. Я попыталась лягнуть ее, но она вцепилась в меня как клещ. Свободной рукой она схватила меня за другую щиколотку и, дико гогоча, взгромоздилась верхом, не обращая внимания на мои отчаянные попытки спихнуть ее с себя. Острые когти вонзились в мое тело, и я закричала от боли.
— Посмотри на меня! — визжала Горгона, перекатываясь в обнимку со мной по пыльному полу. — Посмотри на меня и смирись со своей участью!
Я изо всех сил отводила глаза. Она прижала меня к холодному бетонному полу и уселась мне на грудь, костлявая и вонючая, снова загоготала и обеими руками схватила меня за голову. Я вскрикнула и крепко зажмурилась, борясь с тошнотой от ее смрадного дыхания. Попалась! Я чувствовала, как ее ладони шарят по моему лицу, трогают веки.
— Ну давай, Четверг, любовь моя, — скрежетала она сквозь шипение змей, — загляни мне в душу и ощути, как твое тело превращается в камень!
Я вырывалась изо всех сил, но, когда она пальцами раздвинула мне веки, заорала. Закатив глаза, я отчаянно пыталась отсрочить неизбежное, и вдруг, когда в поле моего зрения уже блеснули покрывающие нижнюю часть ее тела чешуйки, взвизгнула сталь, вылетая из ножен, и просвистела надо мной. Медуза обмякла и повалилась на меня. Я открыла глаза, спихнула в темноту отрубленную горгонью голову, вскочила и, поскользнувшись в луже крови, бившей из ее обезглавленного тела, помчалась прочь с одной лишь мыслью: оказаться как можно дальше отсюда.
— Ну-с, — раздался знакомый голос, — похоже, я успел вовремя!
Кот сидел на ребре незаконченного дирижабля и улыбался от уха до уха. Рядом с ним стоял человек, но не простой: высокий, минимум семи с половиной футов ростом, и такой же широкий в плечах. Из одежды на нем имелось рудиментарное подобие доспеха, а в могучих руках он держал щит и меч, почти невесомые — для него. Грозный воитель из породы героев, о каких пишут эпические сказания, в наше время нужды в таких нет. Воплощение идеи доминантного самца — Беовульф. Он стоял молча, чуть согнув колени в боевой стойке, окровавленный меч неторопливо выписывал «восьмерку» в стоячем воздухе ангара.
— Дельная мысль, мистер Кот, — насмешливо сказал Ган, выходя из-за гондолы на единственный открытый участок ангара.
— Мы можем покончить с этим прямо сейчас, Хоули, — сказал Кот. — Возвращайтесь в свою книгу и оставайтесь там — или пеняйте на себя.
— Предпочитаю отказаться, — ответил негодяй все с той же улыбочкой. — И раз уж вы повысили ставки, задействовав героя восьмого века, я вызываю вас на поединок: мои литературные бойцы против ваших. Если победа достанется вам, я навсегда останусь в «Застарелой похоти». Если выиграю я, вы отпустите меня с миром.
Я посмотрела на Кота — он в кои-то веки не улыбался.
— Хорошо же, мистер Ган. Я принимаю ваш вызов. Правила обычные? По одной твари на каждый раунд и никаких кракенов?
— Да-да, — нетерпеливо отозвался Ган и закрыл глаза.
Явился Грендель и с диким воплем ринулся на Беовульфа, который несколькими отточенными движениями разрубил его на восемь примерно равных кусков.
— По-моему, мы его разозлили, — шепнул мне Кот украдкой. — Он сделал ошибку: Беовульф всегда побеждает Гренделя.
Но Ган не стал попусту тратить время, и через мгновение по цементному полу, сопя, затопал вполне себе живой тираннозавр. Клыки его блестели от слюны. Он злобно хлестнул хвостом и опрокинул гондолу двигателя.
— Из «Затерянного мира»? — поинтересовался Кот. — Или из «Парка Юрского периода»?
— Ни то ни другое, — ответил Ган. — Из «Большой книги динозавров для мальчиков».
— О-о-о! — воскликнул Кот. — Так мы на документалистику переключились?
Ган щелкнул пальцами, и громадный ящер ринулся на Беовульфа, а Беовульф, размахивая мечом, на него. Я попятилась к Коту и с тревогой спросила:
— А Беовульф, часом, не из оригинала?
— Нет, конечно! Совсем наоборот.
Так и оказалось. Беовульф покрошил Гренделя в фарш, а тираннозавр, в свою очередь, покрошил в фарш его самого. Когда гигантский ящер зачавкал останками воина, Кот мурлыкнул мне на ухо:
— Обожаю такие соревнования!
Я вытерла исцарапанное лицо платком. Должна признаться, я не разделяла хулиганского веселья Кота и его пристрастия к подобным развлечениям.
— Каков наш следующий ход? — спросила я. — Может, Смога пустим?
— А смысл? Он тогда призовет Бильбо. Лучше бы предпринять тактическое отступление и выставить Алана Квотермейна с ружьем на слона, но я опаздываю на день рождения к сыну, поэтому сейчас пойдет… он!
Воздух снова задрожал, и в бормочущем вихре явилось перепончатокрылое чудище с длинным хвостом и пылающими глазами. Задние его лапы напоминали лягушачьи, острые когти на здоровенных передних лапах прикрывал обманчиво пушистый мех… а еще на нем была сиреневая туника и носки в тон.
Тираннозавр оторвался от трапезы и уставился на Бармаглота, который, грозно пыхтя, парил над ним в воздухе. Размерами они почти не уступали друг другу. Бармаглот яростно набросился на ящера, разинув пасть и растопырив когти. Ган, Кот и я завороженно наблюдали, как книжные монстры сцепились в смертельной схватке и покатились по полу, бешено колотя хвостами. В какой-то момент фортуна склонилась на сторону гановского бойца, но тут Бармаглот провел маневр, в борцовских кругах называемый «за ноги да об пол», от которого содрогнулся весь ангар. Огромный ящер лежал неподвижно, еле заметно подрагивая. Животному такого размера достаточно упасть с небольшой высоты, чтобы переломать себе кости. Бармаглот радостно забормотал и направился к нам, выбивая по пути торжествующую чечетку.
— Ладно! — выкрикнул Ган. — Мне надоело!
Он воздел руки, и ангар наполнился ветром. Снаружи несколько раз прогремел гром, и внутри недостроенного дирижабля начала формироваться какая-то темная масса. Она росла и росла, пока скелет дирижабля не охватил ее, словно корсет, затем стряхнула его, вперед вылетело щупальце, схватило Бармаглота и подняло в воздух. Ган сжульничал: он таки вызвал кракена. Мокрый, бесформенный, воняющий переваренными устрицами, кракен был самым большим и могучим существом в беллетристике.
— Постой-постой! — поднял лапу Кот. — Ты забыл о правилах!
— К дьяволу ваши правила! — заорал Ган. — Жалкие беллетристы! Готовьтесь встретить свою судьбу!
— Ну и пошлятина, — фыркнул Кот, обращаясь ко мне.
— Так он же фаркиттовский! Чего ты ждал? И что нам теперь делать?
Кракен несколько раз обвил щупальце вокруг Бармаглота и стиснул его так, что у того глаза на лоб полезли.
— Кот! — еще настойчивее сказала я. — Что делать?
— Я думаю, — ответил Кот, сердито молотя хвостом. — Вызвать кого-нибудь сильнее кракена не так просто. Погоди-погоди… Эврика!
Снова вспышка, и перед кракеном возникла… фея росточком мне примерно по колено, с нежными стрекозиными крылышками и с серебряной короной на голове. Она взмахнула палочкой в сторону Гана. В мгновение ока кракен исчез, и Бармаглот рухнул на землю, с трудом переводя дух.
— Какого черта?.. — в гневе и удивлении воскликнул Ган, молотя по воздуху руками в тщетных попытках вернуть кракена.
— Боюсь, ты проиграл, — ответил Кот. — Ты сжульничал, и мне тоже пришлось немного смухлевать, поэтому, хоть я и выиграл, не буду настаивать на выполнении уговора. Теперь все в руках Четверг.
— Что ты хочешь этим сказать? — злобно заорал Ган. — Кого ты мне подсунул и почему я больше не могу призывать книжных зверей?
— Ну, это была Голубая фея из «Пиноккио», — промурлыкал Кот.
— То есть…
У Гана отвисла челюсть.
— Именно, — кивнул Кот. — Она превратила тебя в настоящего человека, точно так же, как Пиноккио.
Ган потрогал свои руки, грудь, лицо, пытаясь осознать услышанное.
— Но… это значит, что у тебя нет власти надо мной!
— Увы, это так, — ответил Кот. — Юрисдикция беллетриции не распространяется на реальных людей. Как я уже сказал, теперь все в руках Четверг.
Кот остановился и несколько раз повторил «беллетриция — юрисдикция, юрисдикция — беллетриция», словно прикидывая, какое слово звучит лучше.
Мы с Ганом уставились друг на друга. Если он реален, значит, беллетриция не сможет его остановить и, следовательно, через книгу до него не добраться. Но зато теперь ему не сбежать из реального мира, и он может истечь кровью, и состариться, и умереть, как любой живой человек. Ган расхохотался.
— Однако какой крутой вираж! Большое вам спасибо, мистер Кот!
Кот презрительно фыркнул и отвернулся.
— Вы оказали мне огромную услугу, — продолжал Ган. — Теперь я спокойно поведу эту страну к новым высотам! И у меня под ногами не будет путаться шайка вымышленных идиотов! Я избавлюсь от остатков доброты, которую вынужденно сохранял в силу своих литературных характеристик! Мистер Кот, благодарю вас лично и от лица всех народов Объединенной Британии. — Он снова рассмеялся и обернулся ко мне. — А вы, мисс Нонетот, теперь даже подойти ко мне не сможете!
— Остается еще Седьмое Откровение, — неуверенно возразила я.
— Вы рассчитываете выиграть Суперкольцо? Это с вашим-то сбродом? По-моему, вы изрядно переоцениваете свои шансы, сударыня. А я, имея в распоряжении «Голиаф» и овенатор, свои возможности даже и не оценил до конца!
Он снова расхохотался, посмотрел на часы и быстро вышел из ангара. Мы слышали, как он завел машину и уехал.
— Извини, — сказал Кот, все еще не глядя на меня. — Решать пришлось очень быстро. По крайней мере, он не выиграл — сегодня.
Я вздохнула.
— Ты сделал все отлично, Чеш. Я бы никогда не додумалась призвать Голубую фею.
— Правда, здорово получилось? — согласился Кот. — А ты не чуешь запаха свежих лепешек с маслом?
— Нет.
— Я тоже. Кого поставишь в средние защитники?
— Наверное, Биффо, — медленно проговорила я, доставая пистолет оттуда, куда он отлетел, и ставя его на предохранитель. — А Брека — на крокировку.
— Ага. Ну, удачи, и до скорой встречи, — сказал Кот и исчез.
Я вздохнула и оглядела пустой тихий ангар. Выдуманная плоть и кровь Медузы, тираннозавра и Беовульфа исчезли, и, кроме обломков дирижабля, ничто не свидетельствовало о произошедшей здесь битве. Мы выиграли у Гана сражение, но не одержали окончательной победы, на которую я так надеялась. Я уже шла к выходу, когда снова появился Кот, балансируя на ручке тележки.
— Ты сказала «Брек» или «трек»?
— Я сказала «Брек», — ответила я, — и, будь добр, впредь не появляйся и не пропадай так внезапно — голова кружится.
— Ладно, — проворчал Кот и на сей раз исчез очень медленно, начиная с кончика хвоста и кончая улыбкой, которая еще некоторое время висела в воздухе, когда все остальное растаяло.

Глава 37
Перед матчем

ПОСЛЕДОВАТЕЛИ ЗВЛКИКСА ПРОВЕЛИ НОЧНОЙ МАРШ МИРА
Вчера ночью все семьдесят шесть членов Общества поклонников святого Звлкикса провели молчаливый марш мира, воздав должное достопримечательностям, связанным с жизнью их идола, сбитого автобусом номер 23 в пятницу. Марш начался с парковки возле «Теско». Демонстранты посетили те места в Суиндоне, которые были особенно дороги святому Звлкиксу: семь пабов, шесть букмекерских контор и главный городской бордель, — а потом совершили безмолвную молитву на месте его гибели. Марш прошел тихо, если не считать многочисленных вмешательств женщины, называвшей себя Ширли и утверждавшей, что Звлкикс задолжал ей деньги.
«Суиндонский ежедневный вырвиглаз», 22 июля 1988 г.

Я приехала на крокетный стадион в восемь. Фанаты уже топтались у турникетов, надеясь захватить лучшие места на трибунах.
Меня пропустили. Я припарковала «спидстер» на стоянке для менеджеров и направилась в раздевалку. Там меня ждал Обри, нервно расхаживая взад-вперед.
— Ну? — спросил он. — И где наша команда?
— Они будут в час дня.
— А раньше нельзя? — спросил он. — Нам надо обсудить тактику.
— Нет, — твердо ответила я. — Неандертальцы придут, как обещали. Бесполезно пытаться применять к ним человеческие меры принуждения. Они играют за нас, и это главное.
— Хорошо, — неохотно согласился Обри. — Ты знакома с Пенелопой Хрусть?
Пенелопа оказалась крупной женщиной, судя по внешнему виду способной бровями орехи колоть. В свое время хоккей показался ей недостаточно жесткой игрой, поэтому барышня увлеклась крокетом. В свои тридцать два она уже заканчивала карьеру, но могла оказаться ценным приобретением — хотя бы в качестве оружия устрашения. Она пугала даже меня, а ведь мы принадлежали к одной команде.
— Привет, Пенелопа, — нервно сказала я. — Как мило с вашей стороны присоединиться к нам!
— РРР.
— Все в порядке? Я могу что-нибудь сделать для вас?
Она снова невнятно заворчала, и я тревожно потерла руки.
— Ну, тогда всего наилучшего.
Я оставила ее обсуждать стратегию с Альфом и Обри. Следующие два часа я раздавала интервью и торопила командных адвокатов, дабы те поскорее покончили со сложными юридическими процедурами. В полдень приехали Лондэн и Пятница вместе с Майкрофтом, Полли и мамой. Я отвела их на почетные места прямо за скамьей для игроков и усадила рядом с Джоффи и Майлзом, прибывшими раньше.
— Ну как? Суиндон победит? — спросила Полли.
— Надеюсь, — кисло ответила я.
— Твоя проблема, Четверг, в отсутствии веры, — завел свою песню Джоффи. — Мы, Общество поклонников святого Звлкикса, ни секунды не сомневаемся в Откровении. Проиграешь — и «Голиаф» поднимется к новым вершинам эксплуатации человечества и беспредельной алчности, прячась за религиозные обряды и извращенные церковные догмы.
— Красиво излагаешь.
— Да, мне тоже так кажется. Я репетировал эту речь во время вчерашнего ночного марша. И не думай, будто я на тебя давлю.
— И на том спасибо. Где Гамлет?
— Сказал, позже подъедет.

Я покинула родственников и отправилась давать в прямом эфире интервью Корделии Торпеддер, которую куда больше интересовало, где я провела последние два с половиной года, нежели шансы Суиндона на успех. Отстрелявшись, я поспешила к выходу для игроков, чтобы поздороваться с Бреком и еще четырьмя неандертальцами. Внимание прессы их совершенно не трогало, и они начисто проигнорировали фалангу репортеров. Я поблагодарила их за согласие присоединиться к нашей команде, а Брек подчеркнул, что они здесь только во исполнение условий сделки, и ни по какой иной причине.
Я провела их к раздевалке, где человеческая часть команды приветствовала их с изрядной долей любопытства. Кое-как обсудили стратегию. Неандертальцы ограничили свое участие техническими аспектами игры. Их не интересовала победа: они просто сыграют, как умеют. Они отказались от доспехов, поскольку предпочитали выходить на поле босиком, в шортах и ярких гавайских рубашках. Тут возникли трения с Советом по продаже тостов, требовавшим присутствия своего логотипа на униформе команды, но этих я в конце концов уломала, и все утряслось. До выхода оставалось меньше десяти минут, и Обри произнес перед командой вдохновляющую речь, большая часть которой прошла мимо неандертальцев. Брек, разбиравшийся в человеческой психологии лучше остальных, просто сказал своим, чтобы забивали как можно больше, и это они поняли.
— Мисс Нонетот?
Я обернулась и увидела тощего, мертвенно-бледного человечка, который сверлил меня взглядом. Это был Эрик Стрихнен, советник Гана, и в руках он держал красный чемоданчик. Я видела такой же в Голиафополисе и на «Уклонись от ответа». Несомненно, внутри находился овенатор.
— Что вам угодно?
— Канцлер Ган желает произнести перед командой Суиндона напутственную речь.
— Зачем?
Стрихнен смерил меня холодным взглядом.
— Не вам оспаривать волю канцлера, юная леди.
И тут вошел сам Ган в сопровождении своих громил. Команда почтительно выстроилась в шеренгу, за исключением неандертальцев, которые не интересовались причудами человеческой иерархии и продолжали переговариваться, негромко ворча. Ган бросил на меня торжествующий взгляд, но я подметила мелкие изменения. Вокруг глаз обозначились тени, уголки губ чуть опустились. Он стал проявлять признаки человечности. Он начал стареть.
— А! — воскликнул он. — Вездесущая мисс Нонетот! Литтектив, менеджер крокетистов, спасительница «Джен Эйр». Есть ли на свете дело, которое вам не по плечу?
— Я не слишком хорошо вяжу на спицах.
В команде засмеялись, в свите Гана тоже. Но те сразу же замолкли, когда хозяин обвел их хмурым взглядом. Однако собой он владел и, изобразив искреннюю улыбку, кивнул Стрихнену.
— Я просто зашел поговорить с игроками и сказать следующее. Для страны будет куда лучше, если я останусь у власти. Я не уверен, исполнится ли Откровение святого Звлкикса, но не рискну вручить прочное будущее этой нации капризам провидца тринадцатого века, не способного толком помыться. Вы меня понимаете?
Я-то раскусила его затею. Овенатор! Благодаря прибору и минуты не пройдет, как все мы станем есть у негодяя из рук. Но я забыла про Гамлета. Он неожиданно возник у Стрихнена из-за спины с обнаженной шпагой в руках.
— Кейс! Руби овенатор!
Принца не потребовалось просить дважды. Он мгновенно рассек чемоданчик, тот вспыхнул ярким зеленым светом и испустил пронзительный визг, от которого залаяли полицейские собаки снаружи. Двое агентов ТИПА-6 тут же схватили Гамлета и надели на него наручники.
— Кто это? — требовательным тоном спросил Ган.
— Мой кузен Эдди.
— Нет! — взревел Гамлет, выпрямляясь, несмотря на то что на нем висели двое. — Я Гамлет, принц датский! Я датчанин и горжусь этим!
Ган довольно хмыкнул.
— Капитан, арестуйте мисс Нонетот за укрывательство датчанина и всю команду за пособничество!
Момент был тяжелый. Без игроков и игры не будет. Но Гамлет, ставший человеком действия, имел козыри в рукаве.
— На вашем месте я не стал бы этого делать.
— Это почему же? — хмыкнул Ган не без дрожи в голосе.
Теперь, лишившись и связи с литературой, и овенатора, он мог полагаться только на себя.
— Да потому, — заявил Гамлет, — что я личный друг Дафны Фаркитт.
— И? — с легкой усмешкой вопросил Ган.
— Она снаружи, ждет моего возвращения. Если я не вернусь или если вы попытаетесь устроить какую-нибудь подставу «Молоткам», она поднимет войска.
Ган рассмеялся, и его подпевала Стрихнен тоже.
— Войска? И какие же?
Но Гамлет отнюдь не шутил. Он гневно воззрился на диктатора и ответил:
— Ее фанаты. Они высокоорганизованны, вооружены до зубов, очень разозлены приказом сжигать ее книги и ждут только ее сигнала. Вокруг стадиона их расположилось тридцать тысяч, и еще девяносто тысяч в резерве. Одно слово Дафны — и тебе конец.
— Я отменил приказ о запрещении книг Фаркитт, — торопливо возразил Ган. — Они разбегутся, когда узнают об этом.
— Да они ни одному твоему лживому слову не поверят! — пропел Гамлет. — Только тому, что скажет им миссис Фаркитт. Твоя власть слабеет, дружок, и грубые башмаки судьбы уже грохочут по лестнице.
Повисла напряженная пауза. Ган смотрел на Гамлета, Гамлет на Гана. Я видела пару мертвых клинчей, но никогда еще ставки не были так высоки.
— Да у вас все равно никаких шансов, — заявил в конце концов канцлер, тщательно прикинув варианты. — Я с удовольствием посмотрю, как «Громилы» разберут вас на запчасти. Освободите его!
Агенты ТИПА-6 сняли с Гамлета наручники и увели своего хозяина.
— Итак, — улыбнулся принц, — похоже, мы снова в игре. Я буду смотреть вместе с твоей матерью. Выиграй, Четверг! Ради поклонников Фаркитт!
И он ушел.
Времени на раздумья не осталось. Раздался сигнал к выходу и следом возбужденный рев трибун, слышный даже в коридоре.
— Ну, всем удачи, — с изрядной долей бравады сказал Обри. — Представление началось!

Когда мы трусцой выбежали на поле, толпа взорвалась ликующими воплями. Стадион вмещал тридцать тысяч человек, и на трибунах яблоку негде было упасть.
Снаружи установили большие мониторы, чтобы те, кому не удалось попасть на стадион, тоже могли посмотреть игру. Телеканалы транслировали матч вживую примерно двум миллиардам зрителей в семидесяти трех странах мира. Зрелище обещало быть грандиозным.
Я остановилась на боковой линии. «Суиндонские молотки» выстроились лицом к лицу с «Редингскими громилами». Обе команды испепеляли друг друга взглядами, пока Суиндонский духовой оркестр во главе с Лолой Вавум маршировал по стадиону. Президент Формби занял свое место на трибуне для почетных гостей, и зрители, возглавляемые мисс Вавум, встали, чтобы исполнить неофициальный английский гимн «Когда я мою окна». После того как песня закончилась, на трибуне для почетных гостей появился Хоули Ган, но его приветствовали, мягко говоря, довольно сдержанно. Раздались отдельные аплодисменты и несколько жиденьких «ура!», но ничего похожего на ожидаемый им прием. Его антидатская позиция лишилась многих сторонников, когда он совершил ошибку, арестовав по обвинению в шпионаже женскую сборную Дании по гандболу. Я видела, как он сел, хмуро глядя на президента, а тот тепло улыбнулся в ответ.
Я стояла на боковой линии вместе с Альфом Видерзейном, наблюдая за происходящим.
— Мы можем сделать еще что-нибудь?
— Нет, — помолчав, отозвался Альф. — Только бы неандертальцы не подвели!
Я подошла к Лондэну. У него на коленях сидел Пятница, гукая и хлопая в ладоши. Один раз я брала его в «Бен-Гура» смотреть гонки на колесницах, и ему очень понравилось.
— Каковы наши шансы, дорогая? — спросил Лондэн.
— С учетом неандертальцев — почти умеренные. Потом поговорим.
Я поцеловала обоих, и Лондэн пожелал мне удачи.
— Dolor in reprehenderit, мамочка, — сказал Пятница.
Я поблагодарила его за теплые слова и услышала, как меня кто-то зовет по имени. Обри разговаривал с арбитром, одетым, согласно обычаю, деревенским священником.
— То есть?! — услышала я разъяренный голос Обри, подойдя ближе. Похоже, возникла какая-то склока, а ведь игра даже еще не началась. — Покажите, где это сказано в правилах!
— В чем проблема? — спросила я.
— В неандертальцах, — сквозь зубы процедил Обри. — Согласно правилам, не-люди не имеют права принимать участие в игре!
Я оглянулась на Брека и четверых его соплеменников, которые уселись в кружок и медитировали.
— Правило номер семьдесят восемь «б» сорок пять, пункт второй, — провозгласил арбитр. О'Наффинскей, капитан «Редингских громил», злорадно наблюдал за нами. — «Ни один игрок или команда не может использовать лошадь или иное нечеловеческое существо для обретения преимущества перед противоположной стороной».
— Но это не относится к игрокам, — сказала я. — Данное правило со всей очевидностью касается только лошадей, антилоп и так далее. Его внесли, когда «Дорчестерские драчуны» в шестьдесят втором году попытались получить преимущество, явившись на игру верхом.
— А мне правила кажутся предельно ясными, — прорычал О'Наффинскей, делая шаг вперед. — Неандертальцы разве люди?
Обри тоже шагнул вперед. Они застыли нос к носу.
— Ну… вроде того.
Делать было нечего, пришлось собирать комиссию. Поскольку десять лет назад правила, касающиеся судебных исков прямо на поле, были смягчены, жестокие препирательства между юристами команд в последние полчаса перед началом матча уже никого не удивляли. Каждой команде разрешалось иметь двоих адвокатов и одного запасного. Это придавало соревнованию дополнительную интригу, но вносило и новые проблемы. Посему шесть лет назад, после особо урожайного на тяжбы Суперкольца, когда результаты игры были опротестованы в Верховном суде спустя два года после ее окончания, вышло постановление, согласно которому на стадионе обязательно полагалось присутствовать трем членам Верховного суда, дабы незамедлительно вынести не подлежащее обжалованию решение по любому юридическому вопросу.
Мы явились в Выездной суд, и наши адвокаты изложили каждый свою точку зрения. Судьи удалились на совещание и через пять минут вернулись, чтобы огласить свои выводы:
— Решение Крокетного апелляционного суда по делу «Молотков» против «Громил» о законности участия в игре неандертальцев. Иск «Громил» удовлетворен. В глазах английского закона неандертальцы людьми не являются и не могут участвовать в игре.
Болельщики редингской команды разразились радостными криками, когда решение судейской коллегии дали на экранах бегущей строкой.
Буженэн уже открыл рот, но я оттащила его в сторону.
— Не трать сил, Обри.
— Мы можем подать апелляцию в течение семи минут, — сказал мистер Ранкорн, один из наших юристов. — Кажется, я помню аналогичный прецедент в деле «Вустерского соуса» против «Тонтонского сидра» в полуфинале Суперкольца шестьдесят третьего года.
Обри почесал голову и посмотрел на меня.
— А, Четверг?
— Если апелляция провалится, нам засчитают двое штрафных воротец, — заметила я. — Ладно, пусть законники работают. Если, по их мнению, овчинка стоит выделки, подадим апелляцию в конце первого тайма.
— Но у нас недостает пяти игроков, а мы еще даже молотков в руки не брали!
— Игра не проиграна, пока она не проиграна, Обри. У нас в рукаве тоже пара козырей найдется.
Я не шутила. Павильон юристов я навестила, когда там проверяли досье всех игроков с обеих сторон. Защитник «Громил» Джордж «Носорог» Макдряйни, имел на счету четырнадцать неоплаченных штрафов за нарушение правил парковки, и наша команда адвокатов успешно настояла на немедленном слушании данного дела. Нарушителя приговорили к часу общественных работ, то есть до конца второго тайма ему предстояло убирать мусор вокруг стадиона. Обри повернулся к мистеру Ранкорну.
— Ладно, подготовьте апелляцию к концу первого тайма. Начнем с тем, что есть.
Даже при введении в игру запасного у нас оставалось всего шестеро из полного состава в десять человек. Но неприятности только начались. Как выяснилось, для того чтобы играть за местную команду, требовалось быть местным уроженцем или прожить в городе не менее полугода до вступления в клуб. Наш запасной, Джонно Свифт, прежде чем начать карьеру в составе «Молотков» три года назад, прожил в Суиндоне всего пять месяцев и двадцать шесть дней. Адвокаты редингцев заявили, что свой первый матч он играл незаконно, а за такое нарушение можно и пожизненную дисквалификацию схлопотать. Судьи опять поддержали обвинение, и под возбужденные крики толпы поникший Свифт направился в раздевалку.
— Ну, договорились? — О'Наффинскей протянул руку Буженэну. — Сдаете матч?
— Мы будем играть, Тим. Даже если Суиндон продует со счетом тысяча к одному, люди все равно скажут, что это был наш лучший…
— Мне так не кажется, — с торжествующей усмешкой перебил его адвокат редингцев. — У вас теперь только пять игроков. Согласно правилу номер шестьсот восемьдесят один «ж», параграф «эф» — шесть, любая команда, не способная к началу матча выставить шестерых игроков, не допускается к игре.
Он ткнул пальцем в соответствующий пункт в своде правил МКЛ. Ошибка исключалась. Цитата шла прямо под уложением о количестве изюминок в булочках, продаваемых в стадионных буфетах. Мы проиграли! Проиграли, не успев взять в руки молотки! Суиндон-то переживет, но мир погибнет. Откровение не сбудется, и Ган с «Голиафом» беспрепятственно осуществят свои безумные планы.
— Я объявлю об этом, — сказал арбитр.
— Нет! — щелкнул пальцами Альф. — У нас есть еще один полевой игрок!
— Кто?
Он указал на меня.
— Четверг!
Меня словно мешком по голове стукнули. Я восемь лет не играла!
— Протестую! — взорвался адвокат «Громил». — Мисс Нонетот не уроженка Суиндона!
Мой допуск в команду вряд ли поможет, но, по крайней мере, мы сможем играть.
— Я родилась в больнице Святого Септика, — медленно процедила я. — Моего суиндонства вполне достаточно для членства в этой команде.
— Суиндонства, может, и достаточно, — прошипел адвокат, торопливо листая книгу, — но не опыта! Согласно правилу номер двадцать три «эф», параграф «жэ»-девять, вы не подходите для игры по международным крокетным стандартам, поскольку на вашем счету нет десяти матчей по стандартам графства!
Я на мгновение задумалась.
— Вообще-то есть.
И я не преувеличивала. Служа в Лондоне, я играла за Мидлсекскую команду ТИПА, и довольно неплохо. Хотя по сравнению с этими ребятами я была полный ноль.
— Верховный суд постановляет, — хором произнесли все трое судей, не меньше всех остальных жаждавшие посмотреть хорошую игру, — что мисс Нонетот имеет право представлять свой город на этих соревнованиях.
О'Наффинскей помрачнел.
— Бред какой-то! Идиотское решение!
Судьи сурово посмотрели на него.
— Таково решение суда, а вы, на наш взгляд, проявили к суду неуважение. «Громилы» получают штрафное очко.
О'Наффинскей прямо-таки закипел от гнева, но сдержался, повернулся и вместе со своими адвокатами зашагал туда, где ждала его команда.
— Хороший удар! — рассмеялся Обри. — Сигнал еще не прозвучал, а мы уже выигрываем!
Он храбрился, но явно чувствовал себя не в своей тарелке. В команде осталось всего шесть бойцов, точнее, пять с четвертью, если считать меня, а еще предстояло выдержать целую игру.
— У нас десять минут до начала. Четверг, беги переоденься в запасной комплект Змея, он примерно твоих габаритов.
Я рванула в раздевалку и напялила Змеевские ножные щитки и наплечники. Видерзейн помог мне затянуть ремни на груди, я схватила запасной молоток, бросилась на поле, дергая завязки шлема, и как раз успела к обсуждению тактики ближайшего периода.
— Судя по прошлым матчам, — говорил Обри, — «Громилы» прощупывают слабую сторону противника с помощью стандартной тактики Бомперини. Делают отвлекающий финт в направлении средних левых воротец, а на самом деле целятся в незащищенные задние воротца справа.
Команда тихо присвистнула.
— Но мы готовы к этому. Дадим им понять, что игра будет жесткой. Вместо защиты сразу перейдем к неожиданной крокировке. Пачкун, передашь отвлекающий левый пас Биффо, а он — Четверг…
— Подожди-ка, — перебил его Биффо. — Четверг здесь только для комплекта. Она же сто лет по шарам не била!
Вот уж точно! Но у Буженэна имелся план похитрее.
— Именно. Пусть они думают, будто Четверг темная лошадка, будто мы заранее планировали ввести ее в качестве дополнительного игрока. Если повезет, они отрядят для ее нейтрализации сильного бойца. Четверг, веди к их красному шару, а Змей перехватит. Плевать, если промахнешься: я хочу сбить их с толку нашей тактикой. Пенелопа, просто пугай вражескую команду.
— Грр, — ответила боковой защитник.
— Ладно, не давайте им расслабляться, но и не перегибайте палку в плане жесткости, да присматривайте за герцогиней. Она любит подножки ставить.
Мы ударили по рукам и крикнули «ура»! Я медленно направилась к своему месту на поле. Сердце бешено колотилось от прилива адреналина.
Меня догнал Обри.
— Ты как, в порядке?
— Конечно.
— Вот и славно. Сыграем в крокет.

Глава 38
Финал МКЛ Суперкольцо-88

Я заняла отведенную мне позицию на двадцатиярдовой линии и оглядела поле. Кусты рододендрона в центре заслоняли мне вид правых обратных воротец. Я посмотрела на табло и на часы. Две минуты до начала. На площадке, где нам придется играть, имелось три естественных препятствия: чайный домик, который в данный момент устанавливали добровольцы, газонокосилка и итальянский террасный сад. Как только помощники покинули поле, и главный арбитр убедился, что его судьи на линии заняли свои места, прозвучал громкий сигнал.
Сразу же произошло много событий. Почти одновременно раздались два громких клацающих звука, когда обе команды сделали подачу, и я инстинктивно рванула вперед, чтобы перехватить пас Биффо. Поскольку «Громилы» считали меня пустым местом и не обращали на меня внимания, шар Биффо благополучно прилетел ко мне. Охваченная азартом, я поймала его в воздухе и запустила навстречу шару оппонентов, как ракету. Не вышло. Я промахнулась почти на фут. Противники провели шар на сорокаярдовую линию, где Шпорник пробил его через правые обратные воротца — классический дебют Бомперини. Не успела я собраться с мыслями, как услышала вопль Обри:
«Четверг!» — обернулась и ударила по шару соперника. Прозвучал сигнал, и игра остановилась. Я коснулась чужого шара, находясь к югу от сорокаярдовой линии, после того как последний игрок послал его, чтобы отбить красный в обратном направлении, — одно из наиболее очевидных нарушений «вне позиции».
— Простите, ребята, — сказала я, когда «Громилы» выстроились бить нам штрафной.
О'Наффинскей загнал наш шар в заросли рододендронов. Пока Джордж искал его, наш второй шар оказался вне игры, угодив в итальянский сад. Не успели мы ахнуть, как «Громилы» перешли в наступление и забили три раза подряд. Даже отыскав шар, мы никак не могли собраться и после двадцати восьми минут тяжелой обороны умудрились закончить первый тайм со счетом 8:2 в пользу Рединга.
— Их слишком много, — задыхаясь, проговорил Змей. — Восемь — два: худшего начального счета в финале Суперкольца я не припомню.
— Мы еще не разбиты, — сказал Буженэн, сделав глоток воды. — Четверг, ты молодец.
— Молодец? — не поверила я, снимая шлем и вытирая пот со лба. — Загасила шар первым же ударом, и мы потеряли очко из-за моего офсайда!
— Но мы же его отыграли, а без тебя нас просто не допустили бы на поле. Только подрасслабься. Ты играешь так, словно от этого зависят судьбы мира.
Команда понятия не имела, как обстоят дела на самом деле, но я-то знала!
— Выдохни, помедли секунду перед подачей, и все будет нормально. Биффо, хорошая работа. Добрый удар, Пенелопа, однако, если ты опять станешь гонять эту боковую защитницу, тебя могут оштрафовать.
— Грр, — отозвалась Пенелопа.
— Мистер Буженэн! — окликнул капитана Ранкорн, работавший над апелляцией по поводу антинеандертальского запрета.
— Да? Подали апелляцию?
— Увы. Не могу найти оснований: нечеловеческий прецедент перекрывает наши аргументы. Мне очень жаль, сэр. Боюсь, моя работа никуда не годится. Можно, я передам дело моему запасному?
— Это не ваша вина, — мягко сказал Буженэн. — Пусть запасной юрист продолжит поиски.
Ранкорн поклонился и удалился на скамейку судей, где некий молодой человек в костюме не по росту молча просидел весь первый тайм.
— Эта герцогиня просто убийца, — еле дыша, прошептал Биффо. — Она два раза едва не прикончила меня.
— А разве за это не полагается красная карточка и штраф в три очка? — спросила я.
— Конечно! Но если она сумеет вывести из строя нашего лучшего игрока, их это устроит. Все следите за ней.
— Мистер Буженэн!
От подошедшего рефери мы узнали о предъявленном нашей команде новом иске. Мы послушно явились в Выездной суд, где нам сообщили об изменениях в правилах Мировой крокетной лиги.
— Что за изменения?
— В результате вступления в силу Датского экономического акта, он же Билль о козлах отпущения, люди датского происхождения не могут участвовать в выборах или занимать ключевые посты.
— И когда его ввели?
— Пять минут назад.
Я взглядом отыскала Гана на трибуне для почетных гостей. Он ухмыльнулся и сделал мне ручкой.
— И что? — не понял Буженэн. — Бредни Гана не имеют отношения к крокету. Это спорт, а не политика!
Адвокат «Громил», мистер Вапкаплит, вежливо кашлянул.
— Тут вы ошибаетесь. Под определение «ключевых постов» подпадают и высокооплачиваемые спортсмены. Мы провели некоторые изыскания и обнаружили, что мисс Пенелопа Хрусть родилась в Копенгагене, следовательно, она датчанка.
Буженэн молчал.
— Может, я там и родилась, но я не датчанка, — набычилась Хрусть, угрожающе шагнув к Вапкаплиту. — Мои родители выезжали туда на каникулы.
— Мы прекрасно знакомы с этим фактом, — нараспев произнес Вапкаплит, — и уже запросили мнение суда по этому вопросу. Вы родились в Дании, поэтому вы формально датчанка, вы находитесь на «ключевом посту» и, таким образом, лишаетесь права играть за эту команду.
— Проклятье! — воскликнул Обри. — А родись она в конуре, ее сочли бы собакой?
— Хмм, — задумчиво отозвался законник, — интересный юридический казус.
Пенелопа не сдержалась и набросилась на него. Нам вчетвером пришлось повиснуть у нее на руках и плечах. С поля ее выводили насильно.
— Пять игроков, — пробормотал Буженэн. — Меньше требуемого минимума.
— Именно, — бойко подхватил мистер Вапкаплит. — Выходит, «Громилы» победили…
— А по-моему, нет, — вмешался заместитель нашего адвоката. Оказывается, его звали Вьюнкер. — Как верно указал мой наипочтеннейший коллега, правила гласят: «Любая команда, которая не может к началу игры выставить шестерых игроков, не допускается к матчу». Насколько я понимаю, матч уже начался и мы можем продолжать с пятью игроками.
Судьи сблизили головы, немного посовещались и объявили:
— В данном случае суд на стороне «Суиндонских молотков». Они могут продолжать игру во втором тайме с пятью игроками.
Мы не спеша направились обратно на боковую линию. Четверо неандертальцев по-прежнему сидели на скамье, глядя в пространство.
— А где Брек? — спросила я у них.
Ответом меня не удостоили. Прозвучал сигнал к началу игры, я схватила молоток и шлем и поспешила на поле.
— Переходим к новой стратегии, — сказал Буженэн мне, Пачкуну, Змею и Биффо — жалким остаткам «Суиндонских молотков». — Держим оборону: главное, чтобы они больше не забили нам ни одного гола. Сгодятся любые идеи. И не выпускайте из виду герцогиню!
Второй тайм стал, наверное, самым интересным таймом за всю историю Мировой крокетной лиги. Сначала Биффо и Обри загнали оба наших шара в рододендроны. Сия новаторская тактика имела двоякие последствия: во-первых, путем естественной крокировки мы лишились возможности получить во втором тайме хоть одно очко, во-вторых, противник не мог использовать наши шары. В плане выигрыша, разумеется, никаких преимуществ, но мы и не стремились к победе — мы спасали команду. «Громилам» оставалось только набрать тридцать очков и вынести центральный колышек, чтобы выиграть вчистую, а судя по тому, как развивалась игра, в третьем тайме нам выигрыш не светил.
Может, мы просто оттягивали неизбежное, но таков крокет — коварная, жестокая и полная неожиданностей игра.
— Пленных не брать! — взревел Биффо, вращая молотком над головой в показной браваде, олицетворяющей нашу стратегию во второй трети матча.
Избавленные от необходимости беречь шары, мы дружно бросились в атаку и изрядно попортили жизнь «Громилам», опешившим от столь необычной игровой тактики. В какой-то момент я заорала «офсайд!» и изобразила нечто настолько невероятно сложное, что всем показалось, будто так оно и есть. В итоге десять минут драгоценного времени ушли на выяснение истины.
К концу второго тайма мы почти выдохлись. «Громилы» вели теперь со счетом 21:12, причем вторые шесть очков достались нам только благодаря «Костолому» Макгаду, которого выгнали с поля за попытку ударить Буженэна молотком. Зато герцогиня оглушила Биффо.
— Сколько пальцев я показываю? — спросил Альф.
— П-пять, — ответил Биффо.
Глаза у него разъезжались.
— Ты как, нормально? — поинтересовался Лондэн, когда я подошла к трибунам пообщаться с моими.
— Нормально, — пропыхтела я. — Хотя, конечно, не в форме.
Пятница обнял меня.
— Четверг, — перешел на шепот Лондэн, — я вот тут подумал… Откуда на самом деле взялся тот рояль?
— Какой рояль?
— Который упал на Синди.
— Ну, наверное, просто… упал. А что ты хочешь сказать?
— Это было покушение.
— Кто-то пытался прикончить киллера с помощью рояля?
— Нет. Она подвернулась случайно. По-моему, он предназначался тебе.
— Кому придет в голову убивать меня роялем?
— Не знаю. В последнее время не наблюдалось еще каких-нибудь нестандартных попыток избавиться от тебя?
— Да нет, вроде.
— Сдается мне, опасность еще не миновала, любовь моя. Пожалуйста, будь осторожна.
Я поцеловала его и погладила по лицу перепачканной в земле рукой.
— Ой, извини! — Я попыталась стереть грязь, но только размазала хуже. — Мне сейчас слишком многое надо держать в голове.
Я убежала и присоединилась к Обри с ребятами для обсуждения последнего тайма.
— Ладно, — сказал капитан, раздавая булочки с изюмом. — Мы проиграем этот матч, но с блеском. Пусть никто не скажет, будто «Молотки» не сражались до последнего игрока. Верно, Биффо?
— Провалиться мне на этом месте!
Мы снова сдвинули кулаки и крикнули «ура!». Команда преисполнилась воодушевления — за исключением меня. Никто и впрямь не скажет, будто мы не приложили все усилия, но, несмотря на ободряющие речи Буженэна, и трех недель не пройдет, как земля превратится в дымящийся радиоактивный шлак и никакая потускневшая слава не спасет ни Суиндон, ни всех остальных. Но я все равно налила себе чаю и взяла булочку.
— Позвольте сказать, — произнес Вьюнкер, внезапно появившийся среди нас в обществе Брека.
— Берите булочки! — предложил Обри. — Уходим с понтом!
Но Вьюнкер не улыбнулся.
— Мы изучили геном мистера Брека…
— Что?
— Геном. Полный генетический паспорт его и остальных неандертальцев.
— И?
Вьюнкер порылся в бумагах.
— Всех их сконструировали между тридцать девятым и сорок восьмым годами в биоинженерных лабораториях «Голиафа». Дело в том, что прототип неандертальца не обладал способностью к членораздельной речи, и поэтому им приделали человеческий голосовой аппарат. — Вьюнкер загадочно ухмыльнулся, словно достал из рукава туз, и с театральным пафосом провозгласил: — Неандертальцы на одну целую и три сотых процента люди!
— Но от этого они не становятся полностью людьми, — заметила я. — Нам-то какой с этого прок?
— Согласен, они не люди, — кивнул Вьюнкер с той же полуулыбкой, — но правила исключают конкретно всех нечеловеческих существ. Однако поскольку нечто человеческое в них все же присутствует, формально они в эту категорию не попадают.
Воцарилось молчание.
Я посмотрела на Брека. Он ответил мне таким же взглядом и поднял брови.
— Думаю, надо подавать апелляцию, — пробормотал Буженэн, в спешке позабыв про недоеденную булочку — Брек, гоните ваших ребят на разминку!
Судьи встали на нашу сторону. Одного процента хватило, чтобы вывести неандертальцев из категории «не-людей» и снять с них запрет на участие в игре. Вапкаплит побежал шерстить крокетный кодекс в поисках повода для апелляции, а неандертальцы — Грунк, Варг, Дорф, Зим и Брек — принялись разминаться под нервными взглядами «Громил».
К неандертальцам часто подъезжали с целью привлечь их в команду, поскольку они могли без устали носиться целый день, но до сих пор это никому не удавалось.
— Ладно, слушайте, — сказал Буженэн, собирая нас. — Мы снова в полном составе. Четверг, ты посидишь на скамье запасных, восстановишь дыхание. Мы обдурим их обменом Пучонски. Биффо проводит красный шар с сорокаярдовой линии через кусты рододендрона, через итальянский террасный сад в близкую позицию на пятом кольце. Змей, ты перехватываешь его там и крокируешь их желтый, Брек тебя прикроет. Варг, я хочу, чтобы ты обратил внимание на их пятый номер. Он опасен, поэтому крути, как хочешь. Пачкун, ты будешь сбивать с толку герцогиню. Когда викарий покажет тебе красную карточку, я вызову Четверг. Понятно?
Я не ответила. Внезапно меня охватило сильнейшее ощущение дежавю.
— Четверг! — повторил Обри. — Ты что? Спишь, что ли?
— Все в порядке, — медленно проговорила я. — Жду твоей команды.
— Хорошо.
Мы снова крикнули «ура!», и игроки разошлись по своим позициям, а я уселась на скамью и посмотрела на табло. Мы проигрывали со счетом 21:12.
Прозвучал сигнал, и игра возобновилась с новой яростью. Биффо запустил желтый шар в сторону обратных воротец и сбил шар «Громил». Варг провел крокировку. Искусным ударом он отправил шар противника в итальянский сад, а наш понесся над рододендронами прямо, как стрела. Трибуны ревом подхватили отдаленный стук — это Грунк перехватил шар и провел его через воротца. Обри кивнул Пачкуну, тот самым куртуазным образом сграбастал герцогиню за талию, и они дружно влетели в чайный домик, опрокинув стол.

Объявили тайм-аут, дабы извлечь герцогиню из-под груды чайных принадлежностей. Сознания она не потеряла, но сломала лодыжку. Пачкун получил красную карточку, но штрафной не назначили, а герцогине показали желтую карточку за оглушение Биффо. Игра возобновилась, и я присоединилась к общей свалке, но первоначальная самоуверенность «Громил» скоро улетучилась под бешеным натиском неандертальцев. Те предугадывали каждое движение соперника по мельчайшим изменениям в положении тела. Варг сделал пас Грунку, а тот нанес по шару такой мощный удар, что снаряд прошил рододендроны насквозь, срезая листву, и, направленный Зимом, угодил прямиком в незащищенные воротца Рединга.
За три минуты до конца мы почти сравняли счет — 25:29. Перепуганные «Громилы» пропустили крокировку, но в последнюю минуту прошли тридцатые воротца. Мы отставали уже всего на два очка. Им оставалось только «заколоть» шар, сбив центральный колышек. Пока они стремились до него добраться, а мы изо всех сил старались им в этом помешать, мистер Грунк за восемь секунд добыл два недостающих очка, проведя безупречную двойную крокировку через обратные воротца, сорок ярдов чистого поля и центр. Я никогда не слышала, чтобы болельщики так орали.
Мы сравняли счет и теперь пробивались сквозь толпу игроков, отчаянно пытаясь «заколоть» наш шар и одновременно помешать «Громилам» опередить нас в этом. Варг что-то хрюкнул Грунку, тот рванулся к свалке, ввинтился внутрь, повалил шестерых игроков, а Варг тем временем пустил шар к незащищенному колышку. Тот «закололся» чисто… но на секунду позже финальной сирены.
Игра закончилась вничью.

Глава 39
Конец игры

НЕАНДЕРТАЛЬЦЫ ОТВЕРГАЮТ ПРЕДЛОЖЕНИЯ КРОКЕТИСТОВ
Вчера группа неандертальцев опрометчиво отвергла блестящее и неповторимое предложение «Глостерских метеоров», последовавшее в результате их потрясающей игры в матче «Молотков» против «Громил» на состоявшемся в субботу финале Суперкольца-88. Представитель неандертальцев отклонил щедрое предложение в виде десяти ярких стеклянных бусин, пояснив, что любой, даже самый условный, конфликт оскорбителен по своей природе. Повышенное до толстостенной кухонной посуды предложение также было отвергнуто. Менеджер «Метеоров» позже заявил, будто тактика, продемонстрированная неандертальцами в субботу, на самом деле состояла из нескольких хитроумных трюков, подсказанных им тренером «Молотков».
«ЖАБ», 24 июля 1988 г.

— Молодцы, — похвалил Альф.
Мы сидели на земле и тяжело дышали. В пылу боя я потеряла шлем, но обнаружила пропажу только сейчас. Покореженные доспехи были покрыты грязью, ручка молотка треснула, подбородок саднило. Перемазанные, разукрашенные синяками, обессиленные, мы все еще имели шансы на успех.
— В каком порядке? — спросил арбитр, имея в виду схему доигрывания.
Делалось это просто. Игроки обеих команд по очереди били по колышку, каждый раз отходя на десять ярдов. От центра до границы поля насчитывалось шесть линий. Если обе команды попадают все шесть раз, все повторяется, пока кто-нибудь не промахнется. Альф обвел глазами игроков, еще способных держать молотки, и поставил меня седьмой, дабы в случае повторного раунда я оказалась на самой легкой, десятиярдовой линии.
— Биффо первый, затем Обри, Брек, Дорф, Варг, Грунк и Четверг.
Арбитр быстро записал наши имена и удалился. Я снова подошла к своим.
— А паровой каток? — спросил Лондэн.
— Что паровой каток?
— Ведь он едва не раздавил тебя.
— Это случайность, Лонд. Мне пора. Давай.
С десятиярдовой отметки бить просто. Оба игрока легко «закололи» шар. Двадцатиярдовая тоже не представляла опасности. Болельщики «Громил» взревели, когда редингцы попали по колышку, но и наше попадание приветствовал такой же рев. Тридцать ярдов тоже сошли гладко: обе команды взяли цель, и тут мы переместились к сорокаярдовой отметке. Отсюда колышек казался очень маленьким, и я вообще не понимала, как по нему можно попасть. Но все-таки справились: сначала Майерс из редингцев, затем наш Дорф. Толпа взвыла, но вдруг послышался раскат грома, и начал накрапывать дождь, значение коего мы сперва не осознали.
— Куда это они? — удивился Обри, когда Брек, Грунк, Дорф и Варг рванули в укрытие.
— Это неандертальская заморочка, — объяснила я, когда дождик перешел в ливень и вода заструилась по нашим щиткам, смывая налипшую землю. — Неандертальцы никогда не работают, не играют и даже не стоят под дождем, если могут. Не бойся, как только дождь перестанет, они вернутся.
Но дождь не собирался переставать.
— Пятидесятиярдовый, — заявил арбитр. — О'Наффинскей за «Громил» и Варг за «Молотков».
Я посмотрела на Варга, который сидел на скамье под навесом, глядя на дождь со смешанным выражением почтения и восхищения.
— Мы же проиграем! — прошептал Буженэн мне на ухо. — Сделай что-нибудь?
Я побежала по мокрой траве к Варгу и принялась уговаривать его выйти и пробить шар. Неандерталец бесстрастно выслушал меня.
— Дождь, — сказал он. — И это всего лишь игра. Ведь на самом деле не имеет значения, кто выиграет.
— Брек! — взмолилась я.
— Мы бы стали работать для тебя под дождем, Четверг, но мы уже сделали свое дело. Дождь драгоценен, он дает жизнь. Вам тоже следует относиться к нему с большим почтением.
Я ползла назад к пятидесятиярдовой линии, как улитка, давая дождю время закончиться. Он не кончился.
— Ну? — спросил Буженэн.
Я печально покачала головой.
— Увы. Неандертальцев в принципе не интересует победа. Они играли только из уважения ко мне.
Обри вздохнул.
— Мы бы хотели отложить следующий сет до прекращения дождя, — заявил Вьюнкер, прикрывая голову газетой.
Требование было вполне правомерным, и он это знал.
Арбитр спросил «Громил», согласны ли они на отсрочку, но О'Наффинскей, глядя мне в глаза, заявил, что Рединг не согласен. Значит, с пятидесятиярдовой отметки придется бить мне.
Я смахнула дождевую воду с лица и попыталась разглядеть колышек. Лило как из ведра, и капли стояли туманом в нескольких дюймах над землей. Но все равно О'Наффинскей бил первым, а он тоже мог промахнуться.
Капитан «Громил» сосредоточился, размахнулся и провел хороший удар. Шар понесся к колышку с явным намерением чисто взять цель. Но, недолетев, смачно плюхнулся в грязь. Толпа загудела в предвкушении. По стадиону мгновенно разошелся слух, будто О'Наффинскей промахнулся на четыре фута. Для победы в Суперкольце мне надо сократить дистанцию.
— Удачи, — пожал мне руку Обри.
Я подошла к пятидесятиярдовой линии, к этому моменту превратившейся в лужу вязкой грязи. Сняла наплечники и отбросила их в сторону, сделала несколько пробных взмахов молотком, в очередной раз протерла глаза и уставилась на разноцветный колышек, который, казалось, непостижимым образом отдалился еще ярдов на двадцать. Я встала перед шаром и приняла нужную стойку. Толпа затихла. Они понятия не имели, каковы ставки, но я-то знала. И не имела права промазать. Я посмотрела на шар, посмотрела на колышек, снова на шар, стиснула рукоять молотка, подняла его высоко в воздух, а затем резко размахнулась и ударила, испустив громкий крик. Деревянные снаряды с резким стуком встретились, и шар по изящной дуге умчался вдаль. Я думала о Гане и «Голиафе», о Лондэне и Пятнице, о последствиях своего возможного промаха. Судьба всей жизни на этой прекрасной планете зависела от взмаха крокетного молотка. Я видела, как мой шар шлепнулся в грязь, как рефери бросился сравнивать дистанцию. Потом повернулась и пошла сквозь дождь к Лондэну. Я сделала все, что могла. Игра закончилась. Я не слышала объявления, только рев болельщиков. Но чьих? Наших или редингских? Мелькнула фотовспышка, у меня закружилась голова, звуки слились в невнятный гул, и все замедлилось. Но не так, как обычно при папином появлении, а как после выброса адреналина, когда все кажется странным и каким-то иным. Я поискала глазами Лондэна и Пятницу, но мое внимание отвлекла могучая фигура в плаще и шляпе, перепрыгнувшая через барьер и бросившаяся ко мне. На бегу незнакомец вытаскивал что-то из кармана, комья грязи летели у него из-под ног, забрызгивая штаны. Я застыла, глядя, как он приближается, и вдруг заметила, что глаза у него желтые, а под шляпой скрыты… рога. Больше я ничего не видела: яркая вспышка, оглушительный рев, а дальше — тишина.

Глава 40
Вторая персона номер один

ЛЮБИМАЯ МАРКА ЯХТ ЗНАМЕНИТОГО ЛИТТЕКТИВА ОСТАЕТСЯ ТАЙНОЙ
В результате гибели Четверг Нонетот в прошлую субботу вопрос о том, яхты какой марки она предпочитает, так и остался невыясненным, пишет наш суиндонский корреспондент. «Судя по ее внешности, она бы скорее всего выбрала тридцатидвухфутовый кеч со спинакером и флуновским автопилотом». Другие комментаторы, специализирующиеся по яхтам, не согласны с ним и считают, что покойная предпочла бы судно повместительнее, вроде шлюпа или яла, хотя, возможно, она остановилась бы на скромном ботике для плавания вдоль побережья или долгого уик-энда, в каковом случае ее мог бы заинтересовать компактный двадцатифутовик. Мы попросили ее мужа ответить на наш вопрос, но он уклонился от ответа.
«Яхтенный ежемесячник», июль 1988 г.

Я смотрел на нее вплоть до того самого момента, когда ее застрелили. Растерянная и усталая, она возвращалась с доигрывания, и я окликнул ее, но тут как раз взревела толпа, и она не услышала меня. Вдруг какой-то мужчина перемахнул через ограждение и бросился к ней. Я принял его за зарвавшегося фаната, а выстрел прозвучал не громче шутихи. Поднялся голубой дымок, Четверг какое-то мгновение стояла и глядела на него, не веря своим глазам, а затем просто согнулась пополам и упала на землю. И все. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я сунул Пятницу Джоффи, перепрыгнул через барьер и со всех ног помчался к ней. Я добежал первым. Четверг неподвижно лежала на мокрой земле и смотрела в небо. А в двух дюймах над правым глазом зияла аккуратная красная дырочка.
— Врача! — крикнул кто-то. Это был я.
У меня включился автопилот. На некоторое время мысль о том, что кто-то застрелил мою жену, оказалась вытеснена из моего сознания, я просто занимался раненым — видит бог, мне не раз приходилось это делать. Я достал носовой платок и прижал его к ране.
— Четверг, ты меня слышишь?
Она не ответила. Дождь заливал ее открытые глаза, и я заслонил ее лицо ладонью. Рядом появился медик и плюхнулся на колени в грязь, торопясь ей помочь.
— Что случилось? — спросил он.
— Ее застрелили.
Я осторожно ощупал ей затылок и выдохнул с облегчением, не найдя выходного отверстия от пули.
Второй медик, на сей раз женщина, подбежала к первому и велела мне отойти. Но я подвинулся ровно настолько, чтобы не мешать ей работать, и продолжал держать Четверг за руку.
— Пульс есть, — доложил первый врач и выругался: — Да где ж эта чертова «скорая»?
Я оставался с Четверг всю дорогу до больницы Святого Септика и отпустил ее руку только у дверей операционной.
Добрая санитарка выдала мне одеяло. Я уселся на жесткий больничный стул и уставился на настенные часы и плакаты с информацией для посетителей. Я думал о том, сколько времени мы с Четверг пробыли вместе. Оказалось, не больше двух с половиной лет.
Сидевший рядом со мной мальчик с супницей на голове спросил:
— А че вы тут делаете, мистер?
Я наклонился к нему и произнес в пустотелую ручку, чтобы он мог меня расслышать:
— Я-то ничего, но кто-то застрелил мою жену.
— Черт побери, — сказал мальчик с супницей на голове.
И я ответил:
— Да, черт побери.
Потом я долго сидел и таращился на плакаты, пока кто-то не окликнул меня:
— Лондэн!
Я поднял голову. Это пришла миссис Нонетот. Она плакала. Наверное, и я тоже.
— Как она? — спросила теща.
— Не знаю.
Она села рядом со мной.
— Я принесла тебе баттенбергский кекс.
— Я не особенно голоден.
— Понимаю. Но я просто не знаю, что делать.
Несколько минут мы оба молча смотрели на часы и разглядывали плакаты. Потом я спросил:
— Где Пятница?
Миссис Нонетот погладила меня по руке.
— С Джоффи и Майлзом.
— А, — отозвался я. — Хорошо.

Четверг вывезли из операционной через три часа. Выжатый как лимон, доктор тем не менее посмотрел мне прямо в глаза, что мне понравилось, и сказал, что все не так ужасно, что состояние ее стабильно, и что она боец, и что не надо отчаиваться. Я пошел взглянуть на нее вместе с миссис Нонетот. Голова забинтована, мониторы пищат — как в кино. Миссис Нонетот всхлипнула.
— Одного сына я уже потеряла. Я не хочу терять еще одного. В смысле, она дочь, но ты же понимаешь, я хотела сказать — еще одного ребенка.
— Я понимаю вас.
На самом деле не понимал, поскольку никогда не терял сына, но мне показалось правильным сказать именно так.
Мы посидели с ней еще два часа, пока снаружи не начало темнеть и не зажглись лампы дневного света. Еще через два часа миссис Нонетот сказала:
— Сейчас я ухожу, но утром вернусь. Постарайся поспать.
— Ладно, — ответил я. — Еще минуток пять посижу и тоже пойду.
Я просидел там еще час. Добрая санитарка принесла мне чаю и баттенбергского кекса. Домой я пришел в одиннадцать. Джоффи ждал меня. Он сообщил мне, в котором часу они с Майлзом уложили Пятницу спать, и спросил о состоянии сестры.
— Так себе, Джофф, — ответил я.
Он похлопал меня по плечу, обнял и сказал, что вся ВСБ вместе с Обществом поклонников святого Звлкикса и Сестрами Вечной Пунктуальности молятся за нее. Это было очень мило с его стороны и с их тоже.
Довольно долго я просто сидел на диване, а потом в дверь кухни тихонько постучали. Я открыл и увидел группку людей. Один из них представился кузеном Четверг по имени Эдди, но шепнул, что он на самом деле Гамлет, и спросил:
— Мы не вовремя, да? Вот, услышали о несчастье с Четверг и пришли выразить вам свое сочувствие.
Я постарался изобразить радушие. На самом деле мне хотелось, чтобы они все убрались, но вместо этого я сказал:
— Спасибо. Все в порядке. Друзья Четверг — мои друзья. Чаю с кексом?
— Если это не слишком вас затруднит.
Кроме Гамлета явились еще трое. Первый — невысокий человечек, по виду точь-в-точь викторианский охотник на крупную дичь. Облаченный в костюм для сафари и пробковый шлем, он носил невероятно пышные седые усы.
— Командор Брэдшоу, — представился он. — Ваша супруга замечательная женщина. Уважаю барышень, знающих, как вести себя в любой ситуации. Она не хвасталась вам, как мы с ней охотились за морлоком в Троллопе?
— Нет.
— Жаль. Как-нибудь расскажу. А это моя мемса-хиб, миссис Брэдшоу.
Мелани, огромная и волосатая, напоминала гориллу. Вообще-то она и была гориллой, но демонстрировала безупречные манеры и сделала книксен, когда я пожал ее огромную угольно-черную лапу, большой палец которой располагался не на привычном месте, потому пожать как следует не получилось. Глубоко посаженные глаза Мелани наполнились слезами.
— О, Лондэн! Я могу называть вас Лондэном? Четверг все время рассказывала о вас, пока вы были устранены! Мы все очень любили ее… то есть любим. Как она? Как Пятница? Наверное, вы ужасно себя чувствуете!
— Состояние у нее тяжелое, — честно ответил я.
Последним вошел высокий мужчина в черном одеянии. У него была очень крупная лысая голова и высокие дугообразные брови. Он протянул мне холеную руку и представился:
— Мое имя Зарк, но можете звать меня Хорас. Я работал вместе с Четверг. Примите мои соболезнования. Если бы это могло помочь, я с радостью принес бы в жертву богам несколько тысяч траалей.
О траалях я не имел ни малейшего представления, но на всякий случай заверил его в отсутствии подобной необходимости.
— Меня это действительно не затруднит, — любезно ответил он. — На днях я завоевал их планетку и просто не знаю, куда их девать.
Я снова заверил его в излишестве подобных акций, добавив, что Четверг это вряд ли понравилось бы, и тут же выругал себя за упоминание о ней в условном наклонении. Потом поставил чайник и спросил:
— «Баттенберг» вас устроит?
— Еще бы! — в один голос откликнулись Гамлет и Зарк.
Похоже, они были прекрасно знакомы с фирменным блюдом моей тещи. Я улыбнулся в первый раз за эти восемь часов и двадцать три минуты.
— Здесь на всех хватит. Миссис Нонетот все присылает и присылает, а дронты его не едят. Можете даже взять по целому с собой.
Я заварил чай. Миссис Брэдшоу разлила его по чашкам, и повисло тяжелое молчание. Зарк спросил, не знаю ли я, где живет Шелки О'Пер, но охотник на крупную дичь смерил его суровым взглядом, и тот затих.
Они рассказывали мне о Четверг и ее жизни в Книгомирье. Все истории казались совершенно невероятными, но мне и в голову не приходило усомниться: я просто радовался обществу и счастлив был узнать о том, чем моя жена занималась на протяжении двух прошедших лет. Миссис Брэдшоу поведала о разнообразных проделках Пятницы и даже предлагала присмотреть за ним в любой момент, когда мне понадобится. Зарка куда больше интересовал Шелки О'Пер, но он все-таки поделился совершенно невероятной байкой о том, как они с Четверг ловили марсианина, сбежавшего из «Войны миров» в «Ветер в ивах».
— Понимаете, это все из-за буквы «В» в заголовках, — объяснял он. — Ветер — Война, даже количество букв одинаковое, и вот…
Брэдшоу ткнул его в бок и велел говорить потише.
Спустя два часа они откланялись, слегка подвыпившие и объевшиеся кексами. Я заметил, как тот долговязый в черном плаще перед уходом перелистал мою записную книжку. Она осталась лежать открытой на страничке с адресом Шелки О'Пера. Я вернулся в гостиную, сел на диван и сидел, пока сон не одолел меня.

Меня разбудили Пиквик, которая хотела выйти, и Алан, который хотел войти. Младший дронт явился домой забрызганный краской, пахнущий духами, с голубой ленточкой на лапе и макрелью в клюве. По сей день не знаю, где его тогда носило. Я поднялся наверх, проверил, как спит в своей кроватке Пятница, затем долго стоял под душем и после побрился.

Глава 41
Смерть ей к лицу

КРОКЕТНЫЙ УБИЙЦА «ИСЧЕЗАЕТ»
Несмотря на проводимые ТИПА активные розыскные мероприятия, загадочный преступник, застреливший менеджера «Молотков», пока не найден. «Расследование еще только начинается, — заявил представитель полиции, — но, изучив оставшуюся на месте преступления одежду, мы бы хотели допросить мистера Нормана Джонсона, в последние дни, насколько нам известно, проживавшего в гостинице „Финис“». На просьбу прокомментировать слухи о связи между покушением на мисс Нонетот и инцидентом с падением рояля в прошлую пятницу представитель полиции сказал, что эти случаи действительно связаны, но поделиться подробностями отказался. Мисс Нонетот по-прежнему находится в больнице Святого Септика, тамошние врачи оценивают ее состояние как критическое.
«Суиндонский ежедневный вырвиглаз», 24 июля 1988 г.

— Столик номер семнадцать?
— Извините?
— Столик номер семнадцать. У вас семнадцатый столик, правильно?
Я растерянно смотрела на официантку. Всего секунду назад я била пятидесятиярдовый на Суперкольце — и вдруг очутилась в каком-то заштатном кафе неизвестно где. Миловидная официантка держалась дружелюбно. Я посмотрела на номер столика. И правда семнадцатый.
— Да?
— Вам пора… на северную сторону.
Видимо, на лице у меня отразилось изрядное замешательство, поскольку она повторила свои слова громко и четко и показала, куда идти: сначала по главному вестибюлю мимо «Говорящего Уилла» с записью «Кориолана», затем по лестнице и по пешеходному мостику.
Я поблагодарила ее и встала. Крокетное снаряжение осталось при мне, только шлем и молоток подевались куда-то. Я осторожно потрогала голову там, где ощущалась маленькая дырочка, остановилась на минутку и огляделась по сторонам. Я тут была, причем совсем недавно. Это оказалась автозаправка, та самая, куда мы приезжали вместе с Колом. Но где Кол? И почему я не помню, как сюда попала?
— Смотрите, кто пожаловал! — послышался сзади голос.
На сей раз Чесней обзавелся неким подобием шейного фиксатора, но на скуле еще темнел оставленный моим ботинком синяк. Рядом с ним стоял один из его громил, но уже без руки.
— Чесней, — пробормотала я, озираясь в поисках оружия, — ты по-прежнему спекулируешь душами?
— Еще как!
— Только тронь меня, и я тебе башку снесу.
— Ой-ой-ой! — откликнулся Чесней. — Не обольщайся, лапочка. Тебя только что позвали на северную сторону.
— И что?
— Туда попадают только по одной причине, — недобро хохотнул безрукий.
— То есть ты хочешь сказать, я…
— Именно, — осклабился Чесней. — Ты мертва.
— Мертва?
— Мертва. Добро пожаловать в наш клуб, красавица.
— Как я могу быть мертва?
— Помнишь убийцу на Суперкольце? Я снова потрогала дырку в голове.
— Меня застрелили…
— В голову. Выход вон там, мисс Нонетот!
— Лондэн будет просто раздавлен, — пробормотала я. — И Пятницу в среду надо к врачу везти.
— Все это больше не твоя забота! — глумливо пропел прихвостень Чеснея, и парочка, громко смеясь, удалилась.
Я повернулась к ступенькам пешеходного перехода, ведущего на северную сторону, и огляделась. Как ни странно, особого страха я не испытывала: ну умерла так умерла. Мне просто хотелось попрощаться с моими мальчиками. Я сделала первый шаг по лестнице и вдруг услышала визг покрышек и громкий удар — на парковку влетела машина, заехала на поребрик и врезалась в мусорный бак. Из нее выскочил крупный мужчина и помчался к дверям, в отчаянии вертя головой во все стороны, пока не увидел меня. Это был Кол.
— Четверг! — задыхаясь, воскликнул он. — Слава небесам, я успел перехватить тебя!
— Ты живой?
— Конечно. Два дня гонял взад-вперед по М4, чтобы попасть сюда. Похоже, я как раз вовремя.
— Вовремя? Для чего вовремя?
— Я забираю тебя домой.
Он дал мне ключи от машины.
— Это от зажигания, но стартер мотора — кнопка посередине приборной доски.
— В середине приборной доски, поняла. А ты?
— У меня есть одно незаконченное дельце с Чеснеем, так что встретимся на той стороне.
Он обнял меня и побежал к газетному киоску.
Я вышла наружу и села в машину Кола, благодарная судьбе за такого друга, который вдобавок умеет решать подобные проблемы. Я снова увижу Лондэна и Пятницу, и все будет тип-топ. Я нажала кнопку стартера, задним ходом отъехала от мусорного бака и направилась к воротам. Интересно, мы выиграли Суперкольцо или нет? Надо было спросить Кола. Кол!!!
Я дала по тормозам и торопливо вернулась на парковку, выскочила из машины и рванула через пешеходный мостик на северную сторону.

Естественно, никакой северной стороны там не было, а была огромная пещера, невообразимо древняя, освещенная десятками горящих факелов. Сталактиты и сталагмиты сливались, создавая впечатление живых дорических колонн, поддерживающих высокий свод. Среди колонн по заваленному булыжниками полу змеилась дисциплинированная очередь из отлетевших душ, готовившихся пересечь реку, служившую границей подземного царства. Одинокий паромщик бодро сшибал деньгу: по пути на ту сторону пассажиру за лишний шиллинг устраивали краткую обзорную экскурсию. Другой делец торговал путеводителями по подземному миру, заверяя души, что они направляются туда, где земля течет млеком и медом. Менее доверчивые получали несколько ценных советов насчет того, как вести себя перед Большим Боссом в День Страшного Суда.
Я побежала вдоль очереди. Кол оказался десятым от начала.
— Это исключено, Кол!
Спереди на нас зашикали.
— Отвали, Четверг! Позаботься о Бетти, ладно?
— Ты не займешь мое место, Кол!
— Позволь мне это сделать, Четверг. Ты заслужила долгую жизнь. У тебя впереди еще столько замечательного!
— И у тебя тоже.
— Вот уж сомневаюсь. Сражаться с живыми мертвецами — удовольствие маленькое. Да и как мне жить без Синди?
— Она же не умерла, Кол.
— Да, она поправляется, но ее никогда не выпустят из тюрьмы. Она — Доитель. Нет, после всего того дерьма, в котором я побывал, лучшего выхода не придумаешь. Я остаюсь.
— А вот и нет!
— Попытайся меня остановить!
— Тсс! — снова сказал мужчина впереди нас.
— Я запрещаю тебе, Кол. Подумай о Бетти. Кроме того, я-то мертва, а ты — нет. Охрана!
Побрякивая ржавыми доспехами, к нам подошел заплесневелый скелет с копьем в руке.
— В чем дело?
Я ткнула пальцем в Кола.
— Этот человек не умер!
— Не умер? — ошеломленно повторил охранник.
Вся очередь с интересом уставилась на нас. Стражник вытащил ржавый меч и наставил его на Кола. Тот с неохотой поднял руки и, печально качая головой, побрел обратно к мосту.
— Передай Лондэну и Пятнице, что я их люблю! — крикнула я ему вслед и вдруг сообразила, что так и не выяснила у него, кто же выиграл Суперкольцо.
Я обернулась к очереди, змеившейся за мной среди скал, и спросила:
— Кто-нибудь в курсе результатов Суперкольца?
— Тсс! — снова зашикал стоящий передо мной мужчина.
— Засуньте ваше «тсс» себе в… Ой! Здравствуйте, мистер президент.
Он тоже узнал меня и одарил широкой улыбкой.
— Э-э-э, мисс Нонетот! Мы снова в парке развлечений?
— Вроде того.
К счастью, путь через реку вел не только вниз, но и вверх. А значит, в одном можно не сомневаться: если только не произойдет какой-нибудь кошмарной административной путаницы, вечные муки во всепожирающем адском пламени Формби не грозят.
— И… как вы себя чувствуете? — спросила я, на миг растерявшись при встрече с самой крупной, и последней, знаменитостью на моем жизненном пути.
— Отлично, милая. Только что давал концерт — и вот уже сижу в кафетерии и заказываю кофе с чипсами на одну персону.
Пытаясь добраться до меня, Кол гонял по шоссе двое суток, значит, сейчас двадцать четвертое июля. Папино предсказание сбылось: Формби умер, как ему и полагалось, выступая перед ветеранами Ланкастерского полка.
Сердце у меня упало: на следующий день после смерти президента начнется Третья мировая. Но теперь я ничего не могла поделать.
За экс-президентом приплыла лодка, и он вошел в нее.
Перевозчик оттолкнулся от берега и погрузил шест в темную воду.
— Если не ошибаюсь, мистер Формби? — обратился он к своему пассажиру. — Я большой ваш поклонник. Однажды я перевозил мистера Гаррика. Вы исполняете песни по заявкам?
— Конечно, — ответил артист. — Только я без инструмента.
— Возьмите мой, — предложил проводник. — Я, знаете ли, сам немного пою.
Формби принял из его рук гавайскую гитару и пробежал пальцами по струнам.
— Какую песню вы хотели бы услышать?
Перевозчик ответил, и мрачная пещера наполнилась жизнерадостными звуками «Нас не было так долго». По-моему, старик ушел достойно. Этот человек принес много добра массе людей не только как артист, но и как борец за свободу и государственный деятель. Лодка с Формби и перевозчиком исчезла в тумане, который плыл над рекой, скрадывая противоположный берег и приглушая звуки. Дальше была моя очередь. Как там говорила бабушка? Самое обидное в смерти — это невозможность узнать, чем все закончится? По крайней мере, я вернула Лондэна, так что Пятница оставался в надежных руках.
— Мисс Нонетот!
Я подняла голову. Перевозчик вернулся. Одеяние его представляло собой некое подобие замызганного муслинового савана. Лица его мне разглядеть не удалось.
— У вас есть чем заплатить?
Я нашарила в кармане монетку и уже собиралась протянуть ее лодочнику, как вдруг…
— Стойте!!!
Я обернулась и увидела подбегающую к нам миниатюрную девушку. Она отбросила с лица белокурые волосы и робко улыбнулась мне. Синди.
— Я займу ее место, — заявила она паромщику, протягивая ему монету.
— Ты что?! — удивилась я. — Ты же сама без пяти минут покойник!
— Отнюдь нет, — ответила она. — Более того, я поправляюсь. И не должна бы, а поправляюсь. Дьявол порой заботится о своей собственности.
— Но у тебя остались Кол и Бетти…
— Послушай меня, Четверг. Я убила шестьдесят восемь человек.
— Значит, Сэмюэла Принга все же прикончила ты.
— Это получилось случайно. Но смотри: шестьдесят восемь невинных душ ушли за эту реку до срока, и все из-за меня! И я делала это за деньги. Можешь считать меня лицемеркой, мне все равно, но факт остается фактом: даже если я выздоровлю, мне больше не увидеть света дня, не держать на руках Бетти и не обнимать Кола. Я так не хочу. Ты лучше меня, Четверг, и с тобой в мире будет куда веселее, нежели без тебя.
— Это не аргумент, — возразила я. — Когда наступает время уходить…
— Слушай, — сердито перебила она меня, — дай мне сделать хоть одно доброе дело во искупление хотя бы мизерной доли причиненного мною зла!
Я уставилась на нее, и тут к нам снова прилязгал скелет в доспехах.
— Опять непорядок, мисс Нонетот?
— Еще минутку, можно?
— Пожалуйста, — взмолилась Синди. — Ты окажешь мне неоценимую услугу.
Я оглянулась на скелет: тот явно закатил бы глаза, имейся у него таковые.
— Вам решать, мисс Нонетот, — проворчал он, — но кто-то должен взойти на борт, иначе меня уволят. А у меня костяная жена и пара маленьких скелетиков, которым надо колледж заканчивать.
Я повернулась к Синди и протянула ей руку. Она пожала ее, затем крепко-крепко обняла меня и шепнула:
— Спасибо, Четверг. Позаботься за меня о Коле.
Прежде чем я успела передумать, Синди быстро запрыгнула на борт. Она вымученно улыбнулась и села на носу, а перевозчик оперся на шест и бесшумно направил маленькую лодку к дальнему берегу. По сравнению с тяжестью ее грехов мое спасение казалось каплей в море, но ей от этого стало легче, да и мне тоже.
Когда лодка с Синди исчезла в речном тумане, я повернулась и двинулась обратно к пешеходному мосту, а по нему — на южную сторону заправки Даунтси, навстречу жизни.

Глава 42
Объяснения

МИРОВЫЕ ЛИДЕРЫ СЪЕХАЛИСЬ НА ГРАЖДАНСКУЮ ПАНИХИДУ
Миллионы убитых горем жителей Англии и лидеры ведущих мировых держав собрались вчера в Уигане, дабы воздать последние почести президенту Джорджу Формби, умершему две недели назад. Похоронный кортеж совершил круговой объезд по центральным графствам Англии, по улицам, заполненным скорбящими гражданами, жаждущими попрощаться с человеком, который был президентом Англии последние тридцать девять лет. На панихиде в Уиганском соборе новый канцлер, мистер Редмонд Почтаар, тепло говорил о неоценимом вкладе этого великого человека в дело мира во всем мире. Когда отзвучала знаменитая «С тросточкой скакал я по Блэкпулским скалам» в исполнении Ланкастерского мужского хора под аккомпанемент двухсот гавайских гитар, канцлер пригласил королеву Дании спеть дуэтом «Мой путь — твой путь», песню, которая поможет залечить трещину в отношениях между нашими народами.
«ЖАБ», 10 августа 1988 г.

— Знаешь, момент был критический, — признался Лондэн, сидя у моей больничной койки и держа меня за руку. — Честно говоря, мы не думали, что ты выкарабкаешься.
Я слабо улыбнулась. Сознание вернулось ко мне только вчера, вместе с непрестанным ощущением застрявшего в голове кинжала.
Я обвела палату взглядом. Пришли еще Джоффи с Майлзом и Гамлет.
— Привет, ребята.
Они улыбнулись и поздравили меня с возвращением.
— И долго я так? — шепотом спросила я.
— Две недели, — ответил Лондэн. — Мы уж и вправду решили…
Я легонько сжала его руку и обвела комнату взглядом. Лонд безошибочно угадал мои мысли.
— Он у бабушки.
Я потрогала голову, но нащупала только толстую повязку. Лондэн перехватил мою руку и положил ее на одеяло.
— Какого…
— Тебе невероятно повезло, — ласково перебил он. — Врачи обещают полное выздоровление. Калибр оказался слишком мал, и пуля вошла в череп наискось. Когда она пробила кость, большая часть энергии уже израсходовалась. — Он постучал себя по виску. — Малютка засела между мозгом и внутренней поверхностью черепа. Ну и перепугались же мы!
— Синди умерла, да?
— Вроде пошла на поправку, — ответил Джоффи, — но потом начался сепсис.
— Знаешь, они по-настоящему любили друг друга, несмотря на все различия.
— Синди была киллером, Четверг, профессиональным наемным убийцей. Думаю, смерть она считала чем-то вроде профессионального риска.
Я кивнула. Он угадал.
Лондэн наклонился и поцеловал меня в нос.
— Кто в меня стрелял, Лонд?
— Имя Норман Джонсон тебе ничего не говорит?
— Говорит. Это Минотавр. Ты не ошибся. Он всю неделю пытался прикончить меня с помощью фарсажа: каток, банановая шкурка, рояль. Какая же я дура, что сразу не догадалась! Но пистолет оказался настоящим.
Лондэн улыбнулся.
— У этого пистолета вместе с пулей из дула вылетело облачко с надписью «пиф-паф». Полиция до сих пор голову ломает.
Я вздохнула. Минотавр давно удрал, но мне все равно следовало держаться настороже. Я повернулась к Лондэну: кое-что оставалось невыясненным.
— Мы победили?
— Конечно. Шар упал на фут ближе к колышку, чем у О'Наффинскея. Твою подачу признали «самым рискованным ударом века» — в Суиндоне, по крайней мере.
— Так мы не воюем с Уэльсом?
Лондэн покачал головой и улыбнулся.
— С Ганом покончено, дорогая. А «Голиаф» оставил все попытки сделаться религией. Откровение святого Звлкикса и правда действует совершенно невероятным путем.
— Сам расскажешь, — слабо улыбнулась я, — или из тебя придется каждое слово клещами тянуть?
Джоффи развернул страницу вечернего «Глобуса» с фотографиями переполоха на Коммершал-роуд, серией снимков усопшего Звлкикса и сценой гибели Синди от ножки рояльного табурета. Именно эту газету дала мне бабушка.
— Мы обнаружили ее у тебя в заднем кармане, — сказал Майлз.
— И это натолкнуло нас на мысль, — продолжал Джоффи. — Мы поняли, куда на самом деле направлялся тем утром святой Звлкикс и почему у него в спальне лежал билет на гравиметро. Он обрубал хвосты в преддверии побега. Боюсь, даже святой Звлкикс — или кем он там был на самом деле — не верил в победу Суиндона на Суперкольце. Папа всегда говорил, что время — штука изменчивая.
— Не понимаю…
Майлз подался вперед и снова показал мне снимок.
— Он погиб, пытаясь добраться до «Тюдоровских скачек».
— Ну и что? Это самая старая букмекерская контора в Суиндоне.
— Нет, в мире. Мы тут позвонили кое-куда. Она работает с тысяча двести шестьдесят четвертого года.
Я озадаченно уставилась на Джоффи.
— К чему ты клонишь?
— Да к тому, что «Книга Откровений» вовсе таковой не является. Это просто список ставок тринадцатого века.
— Что?!
Братец извлек из кармана «Откровения святого Звлкикса» и раскрыл на первой странице. Здесь присутствовала расписка в получении денег, принятая нами за прейскурант переплетчика. Небольшие арифметические вычисления рядом с каждым «откровением» на деле оказались расчетом ставок на уже свершившееся событие, каждый раз заверенное той же подписью, что и на первой странице. Джоффи пролистал тонкую книжицу.
— Ставки на гибель Великой армады — шестьсот к одному. Победа Веллингтона при Ватерлоо — четыреста двадцать к одному. — Он перевернул последнюю страничку. — Исход крокетного матча — сто двадцать четыре тысячи к одному. Ставки такие щедрые, поскольку святой Звлкикс заключал пари за много веков до события. Действительно, в те времена крокет еще даже не придумали. Тому, кто подписывал ставку, и в голову не приходило опасаться за исход пари.
— Значит, — сказала я, — дышите глубже… сто двадцать четыре тысячи фартингов равняются… равняются…
— Ста тридцати фунтам, — встрял Майлз.
— Верно. Всего сто тридцать фунтов. Победа Нельсона принесла Звлкиксу лишь… сколько там? Девять шиллингов?
Я по-прежнему не улавливала.
— Четверг, это тотализатор! Ставка за каждое выигранное пари умножается на выигрыш от предыдущего, а любое проигранное пари обнуляет счет.
— И… и сколько же стоят эти самые Откровения?
Джоффи посмотрел на Майлза, Майлз посмотрел на Лондэна, а тот ухмыльнулся и посмотрел на Джоффи.
— Сто двадцать девять миллиардов фунтов.
— Но у «Тюдоровских скачек» таких денег просто нет!
— Конечно нет, — согласился Майлз. — Но компания-учредитель, страхующая букмекерскую контору, по закону обязана оплатить все счета. «Скачками» владеет «Уэссекская дойная корова», а той, в свою очередь, владеет «Концы в воду», полностью принадлежащее игорному концерну «Объединенное хи-хи», который является частью…
— Корпорации «Голиаф», — ахнула я.
— Именно.
Воцарилась мертвая тишина. Мне хотелось выскочить из кровати, расхохотаться, заорать, забегать по потолку, но с этим придется подождать, пока я окончательно не поправлюсь. Поэтому я только улыбнулась.
— И какой же частью «Голиафа» теперь владеет Общество поклонников святого Звлкикса?
— Ну-у, — протянул Джоффи, — вообще-то мы ничем не владеем. Если помнишь, мы уступили все его перлы Совету по продаже тостов. Это им теперь принадлежит пятьдесят восемь процентов «Голиафа». А мы озвучили свои пожелания, и они с готовностью их поддержали. «Голиаф» отказался от всех своих планов по превращению в религию и перестал поддерживать партию вигов. Ну и о строительстве нового собора тоже речь шла… Мы победили, Четверг, мы победили!

Падение Гана, как выяснилось, было скорым и унизительным. Стоило ему лишиться поддержки «Голиафа» и овенатора, как парламент быстро задался вопросом: а с чего это они так слепо следовали за ним? Те, кто горячо его поддерживал, теперь с тем же энтузиазмом обернулись против него. Менее чем за неделю он прочувствовал, каково быть настоящим человеком. Все тщеславие, заговоры, попустительство, игравшие ему на руку, пока он оставался вымышленным персонажем, перестали действовать, когда он превратился в человека из плоти и крови, и не прошло и трех дней после Суперкольца, как его сместили. Эрнст Стрихнен, подвергнутый допросу по поводу звонков, сделанных из его кабинета Синди Стокер, решил спасти остатки своей шкуры и многое поведал о бывшем боссе. Теперь Гану предстояло отвечать перед судом по такому длинному списку обвинений, какого не предъявляли ни одному общественному деятелю Англии за всю ее историю. На самом деле проще сказать, чего ему не инкриминировали: работу няней без лицензии и использование автомобильного гудка в жилом районе в темное время суток. Если его признают виновным по всем пунктам, ему светит более девятисот лет тюрьмы.
— Мне его почти жаль, — сказал Джоффи, куда более склонный даровать прощение, чем я. — Бедный Хоули.
— Да, — саркастически добавил Гамлет. — Увы.

Глава 43
Выздоровление

МАНИФЕСТ ПАРТИИ ТОСТОВ
Мистер Редмонд Почтаар, чья правящая Партия тостов (бывшая Партия здравого смысла) на прошлой неделе взяла бразды правления в свои руки, огласил манифест партии, в котором дается обещание вывести страну из экономического и социального кризиса. Мистер Почтаар начал с заявления об обязательном употреблении тостов в пищу всеми слоями населения согласно гибкой возрастной шкале, а затем предложил в течение года снабдить каждую семью тостером. «В долговременной перспективе, — продолжал мистер Почтаар, — мы разработаем пятилетний план усовершенствования всех наших производственных областей для создания нового поколения супертостеров, которые не будут иметь никакой конкуренции и сделают Англию мировой тестовой державой». Критики «Тост-манифеста» выразили озабоченность громогласными призывами Почтаара к созданию Североатлантического тестового альянса и подчеркнули, что исключение из него нетостоядных наций создаст нежелательное международное напряжение. Мистер Почтаар пока не ответил на эти замечания, но призвал к реформе парламента.
«ЖАБ», 4 августа 1988 г.

Спустя две недели я вернулась в свой дом, заполненный цветами так, что он стал напоминать Кью-Гарденс. Правая сторона тела до сих пор плохо слушалась, но с каждым днем я все больше ощущала ее частью себя, и онемение проходило. Я сидела у открытого французского окна и смотрела в сад. Воздух полнился запахами лета, ветерок ласково играл занавесками. Пятница рисовал мелками на полу, из-за двери доносился треск старого «ундервуда» Лондэна, на кухне радио пело голосом Луи Армстронга «La Vie en rose». Впервые за невообразимо долгое время я могла расслабиться и посидеть спокойно. До полного выздоровления мне еще далеко, но я обязательно вернусь на работу — может, в ТИПА, может, в беллетрицию, а может, и туда, и туда.
— Я пришел попрощаться, — сказал Гамлет.
Он уже порадовал меня известием о том, что Уильяму Шагспифу удалось выгнать «Виндзорских насмешниц» из «Гамлета» и обе пьесы стали такими, какими им и полагалось быть: одна — загадочной, другая — побочным продуктом.
— Вы уверены?
Он жестом велел мне помолчать и под восхищенным взглядом Алана уселся на диван.
— Я многому научился, пока жил здесь, — начал принц. — Я узнал, что Гамлетов много и каждого из них мы любим за неповторимую трактовку образа. Мне нравится Гибсон, поскольку он меньше других подвержен сомнениям. Орсон — потому что у него лучший голос, Гилгуд — за легкость вхождения в роль, Джекоби — за страсть. Кстати, вы не видели этого парня, Брану?
— Нет.
— Он только начинает. Сдается мне, из него выйдет потрясающий Гамлет.
Он призадумался на мгновение.
— Столетиями я беспокоился, не сочтут ли меня зрители болтливым ублюдком, не способным решиться на что-либо, но, повидав реальный мир, я понял, в чем привлекательность моей пьесы. Она популярна потому, что мои слабости — это ваши слабости, моя нерешительность — ваша нерешительность. Мы все знаем, что надо делать, просто порой не понимаем, как к этому подступиться. Необдуманные действия ни к чему хорошему не приводят. Я же довольно долго колеблюсь, но в конце концов принимаю верное решение. Я не сгибаюсь под ударами судьбы и с оружием в руках восстаю против моря бед. В этом и заключается мое послание человечеству, хотя я не уверен, в чем именно оно состоит. Может, и послания никакого нет. На самом деле я не знаю. Кроме того, если бы я не сомневался, никакой пьесы не получилось бы.
— Значит, вы не станете убивать дядю в первом же действии?
— Нет. Я оставлю пьесу в первозданном виде. Вместо этого я решил направить свою энергию на службу беллетриции. Стану агентом по шекспировским пьесам. Может, займусь еще и Марло, но Вебстер меня не особенно привлекает.
— Замечательные новости, — сказала я ему. — В беллетриции очень обрадуются.
Гамлет помолчал.
— Меня все гложет, кто проболтался Офелии насчет Эммы. Ведь это не вы, правда?
— Честью клянусь.
Он встал и с поклоном поцеловал мне руку.
— Навещайте меня иногда, ладно?
— Можете на это рассчитывать, — ответила я. — Только один вопрос: как вы разыскали Дафну Фаркитт? Она же отшельница из отшельниц!
Он усмехнулся.
— А я и не разыскивал. К началу Суперкольца мне удалось набрать только девять человек: больше антиганистов в Суиндоне в два часа ночи не нашлось.
— Значит, никакого фан-клуба Фаркитт не существует?
— Уверен, где-нибудь он наверняка есть, но Ган-то этого не знал!
Я рассмеялась.
— Сдается мне, вы станете ценным приобретением для беллетриции, Гамлет. И я хочу сделать вам маленький подарок.
— Подарок? По-моему, мне вообще никогда не дарили подарков.
— Правда? Ну, надо же когда-то начинать. Я хочу подарить вам… Алана!
— Дронта?
— Мне кажется, он станет отрадой и украшением эльсинорского замка, только не давайте ему вмешиваться в основное действие.
Гамлет посмотрел на Алана, а тот ответил ему взглядом, полным тоски и надежды.
— Спасибо, — сказал принц с еле уловимым оттенком неискренности в голосе. — Я весьма польщен.
Алан слегка обмяк, когда Гамлет взял его на руки, и в следующее мгновение оба исчезли, перенесясь в Эльсинор: Гамлет — продолжать карьеру профессионального мямли, а Алан — ставить на уши датский двор.
— Привет, Душистый Горошек.
— Привет, пап.
— Ты великолепно провела Суперкольцо. Как себя чувствуешь?
— Отлично.
— Я не говорил тебе, что в момент попадания святого Звлкикса под двадцать третий автобус индекс крайней вероятности армагеддона подскочил до восьмидесяти трех процентов?
— Нет, не говорил.
— Ну и ладно… просто не хотел тебя волновать.
— Пап, кто такой святой Звлкикс?
Он наклонился ко мне.
— Никому не говори, но это был некий Стив Шульц из Совета по продаже тостов. То ли я его в свое время нанял, то ли он сам обратился ко мне за помощью, точно не скажу. История столько раз переписывала самое себя, что уже и не выяснишь, с чего все началось. С тем же успехом можно попытаться угадать первоначальный цвет стены, которую раз восемь перекрашивали. Одно могу сказать: жизнь куда более странная штука, чем нам кажется. Но главное, «Голиаф» теперь подотчетен Совету по продаже тостов, а Ган отстранен от власти. Все происшедшее — раз и навсегда свершившийся исторический факт и таковым останется.
— Папа…
— Да?
— Как ты умудрился перебросить Шульца, или Звлкикса, или как его там, из тринадцатого века сюда и не привлечь внимания Хроностражи?
— Где ты прячешь дерево, Душистый Горошек?
— В лесу.
— А где бы ты спрятала самозваного святого тринадцатого века?
— Среди… среди остальных самозваных святых тринадцатого века?
Отец улыбнулся.
— Так ты послал перед ним двадцать восемь самозванцев, просто чтобы спрятать святого Звлкикса?
— На самом деле двадцать семь: один из них все же был настоящим. Но я провернул это не в одиночку. Мне требовался человек, способный в качестве прикрытия устроить в Темных веках темпоральный шторм. Специалист, который умел бы скользить по волнам времени с искусством, мне недоступным.
— Я?
Он хихикнул.
— Нет, глупышка. Это Пятница.
Услышав свое имя, малыш поднял голову. Он погрыз мелок и скорчил рожицу Пиквик, которая в ужасе подпрыгнула и убежала прятаться.
— Познакомься с будущим главой Хроностражи, Душистый Горошек. А то как, по-твоему, он умудрился пережить устранение Лондэна?
Я уставилась на малыша, а он ответил мне таким же взглядом и улыбнулся.
Папа взглянул на часы.
— Ладно, мне пора. Нельсон опять взялся за старое. Как у нас говорят, время никого не ждет!

Глава 44
Финальный занавес

В БУДУЩЕМ ГОДУ НЕАНДЕРТАЛЬЦЫ ВОЙДУТ В СПИСОК ОХРАНЯЕМЫХ ВИДОВ
Вчера неандертальцы, некогда вымершие двоюродные братья homo sapiens, получили статус охраняемого вида одновременно со съедобной соней и чомгой. Новоизбранный канцлер мистер Редмонд Почтаар из Партии тостов оказал им эту честь в знак признательности за их участие в финальном матче Суперкольца между командами Суиндона и Рединга. Мистер Почтаар встретился с неандертальцами и прочел специально подготовленную речь. «Лично мне ваш статус до лампочки, — заявил он, — но политически целесообразно помочь низшим существам вроде вас получить нечто вроде ограниченной свободы. К тому же это привлечет избирателей». Неандертальцы тепло приняли его речь, поскольку ожидали полуправды и вранья. «Заявление о признании вас исчезающим видом, — продолжал мистер Почтаар, — парламент рассмотрит по существу в будущем году — если время найдется».
«Суиндонский ежедневный вырвиглаз», 7 сентября 1988 г.

Спустя три недели я достаточно окрепла для участия в торжественном приеме у мэра. Лорд Скокки-Маус наградил всю команду-победителя Суперкольца особой медалью «Суиндонская звезда», отчеканенной специально по этому случаю. Брек единственный из неандертальцев явился на церемонию, поскольку понимал, как это важно для меня, хотя и не мог до конца осознать концепцию индивидуального возвеличивания.
За награждением последовал обед, где всем хотелось поговорить со мной. Спрашивающих в основном интересовало, намерена ли я делать карьеру профессионального крокетиста. На глаза мне попался Шелки О'Пер. При виде меня он нервно вскочил и опрокинул в себя выпивку.
— Я решил не убивать императора Зарка, — торопливо заявил он. — Я как раз хотел прояснить этот момент, на случай если кто-то думает, будто я перестану писать романы о Зарке. Так вот, не перестану. Ни за что! Никогда!
Он затравленно огляделся.
— Извините, но я не совсем понимаю, о чем идет речь, — пробормотала я.
— О, конечно, — с горькой иронией в голосе отозвался О'Пер, попытался отхлебнуть из пустого стакана и потопал к бару.
— В чем дело? — спросил Лондэн.
— Откуда я знаю.
Кол тоже присутствовал на приеме и бочком подобрался ко мне, когда я направилась за очередной порцией выпивки.
— Что она сказала тебе, когда заняла твое место?
Я повернулась к нему лицом. Его знание о принятом Синди решении меня не удивило. В конце концов, Кол специализировался по нежити.
— Она жаждала хотя бы отчасти искупить причиненное ею зло и к тому же понимала, что больше никогда не обнимет ни тебя, ни Бетти.
— Ты могла и отказать ей, но, к счастью, не отказала. Я любил ее, но она была порочной до мозга костей.
Он умолк, и я коснулась его руки.
— Не совсем так, Кол. Она очень любила вас обоих.
Стокер поднял глаза и улыбнулся.
— Я знаю. Ты правильно поступила, Четверг. Спасибо.
Он обнял меня и ушел.
Я отвечала на вопросы по поводу Суперкольца, пока не решила, что с меня хватит, и тогда попросила Лондэна отвезти меня домой.

Лондэн вел «спидстер», Пятница сидел сзади рядом с Пиквик, которая с момента отбытия Алана не желала оставаться одна.
— Лонд…
— Мм?
— Тебе не кажется странным, что я вообще выжила?
— Я, разумеется, очень этому рад и…
— Остановись на минутку.
— Зачем?
— Просто сделай, как я прошу.
Он затормозил. Я осторожно выбралась из машины и направилась к двум знакомым фигурам, сидевшим на тротуаре рядом с голиафовским кафе. Молча подойдя к ним, я незаметно уселась рядом с более крупной из них. Он оглянулся и аж подскочил при виде меня.
— Однажды, — произнес знакомый печальный голос, — вы не сумеете незаметно подкрасться к Грифону!
Я улыбнулась. Голова и крылья ему достались от орла, а тело — львиное. Очки и тренчкот с шарфом несколько смягчали его жутковатую внешность. Конечно, он принадлежал Книгомирью, но при этом возглавлял команду юристов беллетриции и был моим адвокатом — и другом.
— Грифон! — с некоторым удивлением сказала я. — Что вы делаете По Эту Сторону?
— Вас повидать пришел, — шепнул он, оглядываясь по сторонам и понижая голос. — Вы знакомы с Черепахой Квази? Она теперь мой первый заместитель в юротделе.
Он показал туда, где лежала, печально уставившись в пространство большими влажными глазами, черепаха с головой теленка. Она, как и Грифон, сошла со страниц «Алисы в Стране чудес».
— Как поживаете?
— Полагаю, неплохо, — вздохнула Квази, вытирая глаза платочком.
— Так в чем дело? — спросила я.
— Дело серьезное, слишком серьезное, чтобы обсуждать его по комментофону. К тому же мне требовался повод кое для каких исследований По Ту Сторону насчет островков безопасности. Очень увлекательно!
Меня вдруг бросило в жар. Естественно, не из-за дорожной разметки, а из-за обвинения. Вторжение в повествование! Я изменила конец «Джен Эйр», и Червонный суд нашел меня виновной. Не хватало только приговора.
— И много мне впаяли?
— Да не очень, — отозвался Грифон, щелкнув пальцами, и Черепаха Квази протянула ему залитый слезами лист бумаги.
Я взяла документ и пробежала взглядом полуразмытые строчки.
— Согласен, довольно необычно, — произнес Грифон. — На мой взгляд, постановление насчет бумазеи чересчур сурово. Тут вполне можно апелляцию подавать.
Я уставилась на бумагу.
— Двадцать лет проходить в синей бумазее, — пробормотала я.
— И еще вы не сможете умереть, пока не прочтете десять самых нудных книг, — добавил Грифон.
— Моя бабушка тоже не может, — заметила я, испытывая некоторое замешательство.
— Невозможно, — возразила Квази, утирая глаза. — И приговор, и преступление уникальны. Свои двадцать лет в бумазее можете отходить, когда угодно, не обязательно начинать с сегодняшнего дня.
— Но такое наказание возложено на мою бабушку!
— Вы ошибаетесь, — твердо ответил Грифон, забирая у меня бумагу, складывая ее и убирая в карман. — Нам пора. Вы будете на золотой свадьбе Брэдшоу?
— Д-да, — все еще растерянно отозвалась я.
— Отлично. «Брэдшоу и Алмаз М'шалы», страница двести двадцать один. С гостей выпивка и бананы. И мужа с собой тащите. Я знаю, он настоящий, но у каждого свои недостатки. Нам всем очень хочется с ним познакомиться.
— Спасибо. А как насчет…
— Господи! — воскликнул Грифон, сверяясь с большими карманными часами. — Неужели уже так поздно? У нас же через десять страниц устричная кадриль!
Услышав это, Черепаха Квази немного оживилась, и в следующий миг они исчезли.

Я медленно вернулась к машине, где меня ждали Лондэн и Пятница.
— Па! — громко произнес Пятница.
— Вот! — обрадовался Лондэн. — Он наверняка сказал «папа»!
Тут он заметил мою хмурую физиономию.
— В чем дело?
— Лондэн, моя бабушка по матери умерла в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.
— И?
— Но если она умерла в шестьдесят восьмом, а папина мама — в семьдесят девятом…
— Ну?
— То кто же тогда живет в голиафовском доме престарелых «Сумерки»?
— Ты нас так и не познакомила, — пожал плечами Лондэн. — Я думал, «бабушка» — это просто ласковое прозвище.
Я не ответила. Я считала ее своей бабушкой, но это не соответствовало действительности. На самом деле мы общались всего три года. Прежде я в глаза ее не видела. Но может, я ошибалась? Я видела ее постоянно — в зеркале, просто намного моложе. Бабушка не была бабушкой. Это была я.

Лондэн довез меня до «Сумерек», и я вошла туда одна, оставив Лондэна с Пятницей в машине. С бешено колотящимся сердцем я поднялась к ней в комнату и увидела сиделку, склонившуюся над старой-старой женщиной, которой я когда-нибудь стану.
— Она очень страдает?
— Болеутоляющие средства делают свое дело, — ответила сиделка. — Вы ей родня?
— Да, — ответила я, — и очень близкая.
— Она замечательная женщина, — прошептала сиделка. — Просто чудо, что она еще не покинула нас.
— Это наказание такое, — сказала я.
— Извините?
— Ничего. Уже недолго.
Я подошла ближе к постели, и бабушка открыла глаза.
— Привет, малышка Четверг! — сказала она, слабо помахав мне рукой.
Она сняла кислородную маску, сиделка ласково пожурила ее, и старушка надела маску обратно.
— Ты ведь мне не бабушка, верно? — медленно проговорила я, присаживаясь на краешек кровати.
Она ласково улыбнулась и накрыла мою руку своей маленькой, розовой, морщинистой ладошкой.
— Я — бабушка Нонетот, — ответила она, — просто не твоя. Когда ты догадалась?
— Только что получила свой приговор от Грифона.
Теперь, когда я все узнала, она показалась мне куда более знакомой, чем всегда. Я даже заметила у нее на подбородке маленький след от осколка, полученный во время атаки танковой бригады в далеком тысяча девятьсот семьдесят втором году, и хорошо заживший шрам над ее левым глазом.
— Как же я раньше не поняла? — растерянно спрашивала я. — Ведь обе мои настоящие бабушки давно мертвы! И я всегда это знала!
Дряхлая старушка снова улыбнулась.
— Если у тебя в голове побывала Аорнида, поневоле научишься кое-каким хитростям, дорогая моя. Я же не просто так проводила с тобой время. Без этого наш муж не выжил бы и Аорнида стерла бы всякую память о нем, пока мы жили в «Кэвершемских высотах». Кстати, где он?
— Там, снаружи, присматривает за Пятницей.
— А-а.
С минуту она молча смотрела мне в глаза, потом спросила:
— Ты передашь ему, что я любила его?
— Конечно.
— Теперь, когда ты знаешь, кто я, думаю, мне пора. Я нашла-таки десять самых скучных классических произведений и почти дочитала последнее.
— А ты не должна перед уходом испытать какое-то прозрение? Принять последнее важное решение в твоей жизни?
— Так и есть, малышка Четверг. Но не я — мы. Возьми-ка этот экземпляр «Королевы фей». Мне сто десять лет, и я давно пережила свое время.
Я нашла книгу на столе и взяла ее в руки. Мне никогда не хватало терпения прочесть ее до конца, даже до сороковой страницы — такая скучная она была.
— Разве не тебе полагается ее прочесть? — уточнила я.
— Я, ты — какая разница? — хихикнула она.
Смех перешел в слабый кашель, который все никак не унимался, пока я не приподняла ее, подложив ей под спину подушку.
— Спасибо, дорогая! — задыхаясь, проговорила она, когда приступ прошел. — Остался всего один абзац. Страница отмечена.
Я открыла книгу, но мне не хотелось дочитывать. Глаза заволокло слезами. Старая женщина поймала мой взгляд и мягко улыбнулась в ответ.
— Пора, — просто сказала она. — Но я тебе завидую: у тебя впереди еще столько замечательных лет! Пожалуйста, читай.
Я утерла слезы, и вдруг меня осенило.
— Но если я прочту это сейчас, — медленно заговорила я, — то, когда мне стукнет сто десять лет, получится, что я уже  дочитала эту книгу, и тогда мне… это самое… останется всего одно предложение до того, как я… то есть я, молодая…
Я умолкла, силясь постичь неразрешимый на первый взгляд парадокс.
— Дорогая Четверг! — ласково сказала старушка. — Ты всегда мыслишь так линейно! Все выйдет как надо, поверь мне. Жизнь куда страннее, чем нам кажется. Ты сама узнаешь об этом в свое время, как и я.
Она тепло улыбнулась, и я открыла книгу.
— Ты больше ничего не хочешь мне сообщить?
Она снова улыбнулась.
— Нет, милая. Кое о чем лучше не рассказывать. У вас с Лондэном впереди прекрасные годы, попомни мои слова! Читай, малышка Четверг!
Тут вдруг все пошло рябью, и по другую сторону постели появился мой папа.
— Па! — воскликнула старушка. — Спасибо, что пришел!
— Я ни за что не пропустил бы этого, о дочь моя, — мягко сказал он, целуя ее в лоб и беря за руку. — Я кое-кого с собой привел.
Рядом с ним стоял молодой человек, которого я видела вместе с Лавуазье на моей свадьбе. Он положил ей ладонь на плечо и поцеловал ее.
— Пятница! — воскликнула старушка. — Сколько сейчас твоим детям?
— Они здесь, мама. Спроси сама.
Они стояли рядом, вместе с женой Пятницы, с которой ему еще предстояло встретиться. Сейчас ей не исполнилось и года, и она понятия не имела о том, что ждет ее впереди. С ней были двое детей, двое моих внуков, которые не просто еще не родились — их даже в проекте не было. Я продолжала читать «Королеву фей», стараясь делать это помедленнее, а вокруг собиралось все больше народу, пришедшего попрощаться со старушкой.
— Вторник! — обрадовалась бабушка, когда появилась еще одна гостья.
Моя дочь. Мы как-то мимоходом упоминали о ней — и вот она здесь, бодрая шестидесятилетняя дама. Она тоже привела с собой детей, а один из них — своих.
В целом я увидела в тот день двадцать восемь своих потомков. Все они были печальны, и лишь один из них уже увидел свет. Когда они попрощались и исчезли, явились другие посетители: император и императрица Зарк, мистер и миссис Брэдшоу, которые совсем не изменились. Пришли и Чеширский Кот, и несколько мисс Хэвишем, а также делегация омаров из далекого будущего, крупный мужчина с сигарой и еще какие-то люди, которые вежливо появлялись и исчезали. Я продолжала читать, держа ее за руку, а жизнь медленно угасала в ее слабом теле. Когда я начала последнюю строфу «Королевы фей», ее глаза закрылись, и дыхание сделалось поверхностным. Последние провожающие ушли, остались только мы с отцом.
Я закончила чтение, и приговор мой исполнился: двадцать лет синей бумазеи и десять самых занудных книг. Я закрыла том и положила его рядом с ней. Ее лицо уже приобрело восковой оттенок, рот приоткрылся. Услышав рядом тихое всхлипывание, я вздрогнула. Мне никогда прежде не доводилось видеть папу плачущим, но сейчас по его щекам катились крупные слезы. Он поблагодарил меня и исчез, оставив меня наедине с женщиной в постели и сиделкой, незаметно ждущей у дверей. Я чувствовала печаль от утраты хорошего товарища, но горя не было. В конце концов, я еще вполне жива. Давным-давно я узнала на примере смерти собственного отца, что конец жизни и смерть — действительно две разные вещи, и искала утешения в этом.

— С тобой все в порядке? — спросил Лондэн, когда я вернулась в машину. — У тебя такой вид, словно ты повстречалась с призраком.
— И не с одним, — ответила я. — Перед моими глазами прошла вся моя жизнь.
— А я там есть?
— В полной мере, Лондэн.
— Один раз передо мной тоже промелькнула вся жизнь, — вздохнул он. — Но к сожалению, я сморгнул и львиную долю пропустил.
— Нам понадобится куда больше, чем мгновение ока, — промурлыкала я, тычась носом ему в ухо. — А как малыш?
— Устал от показывания пальцем на все вокруг.
Я оглянулась на заднее сиденье. Пятница исчерпал свои силы и уснул.
Лондэн завел машину и выехал с парковки.
— Кстати, кем приходилась тебе эта старушка? — спросил он, когда мы выехали на шоссе. — Ты никогда мне не рассказывала.
Я на мгновение задумалась.
— Она была той, кто очень хорошо знал меня и оказывался рядом в нужный момент.
— У меня есть такой человек, — сказал Лондэн, — и, если она не против, я бы пригласил ее пообедать. Куда бы тебе хотелось?
Я подумала о старой женщине в синей бумазее, прикованной к постели и державшейся на последней строфе, обо всех людях, пришедших проводить ее. Я проживу хорошую жизнь, подумалось мне. Хорошую и, более того, необычную.
— Если я с тобой, — нежно сказала я ему, — то мне хватит и шизбургера в «Рице».

Благодарности

Огромное спасибо Мэгги и Стюарту Робертс за иллюстрации к этой книге.
Благодарю Мэри Робертс за большое количество предоставленной информации о датчанах и Гамлете, за шутку с роялем, за дружбу и любовь.
Цитаты из мистера Шагспифа и Гамлет любезно предоставлены компанией «Шекспир (Уильям) инк.».
Использование Lorem ipsum предложено компанией «Свейм и Роган».
В интересах этого повествования следует заметить, что Дзеффирелли представил свою великолепную версию «Гамлета» с Мелом Гибсоном и Гленн Клоуз в 1987 году, а не в 1991-м, как считалось прежде.
Моя глубочайшая благодарность Джону Сазерленду и Седрику Уоттсу за их серию «Загадки литературы», которая продолжает забавлять и восхищать, и Норри Эпштейну за его «Дружелюбного Шекспира», который полностью соответствует титульному названию. Благодарю также компанию «Ридьюст Шекспир» за столь необходимые в трудную минуту шутки, касающиеся Барда.
Большое спасибо Лондэну Парк-Лейну за согласие на короткий срок выступить в роли главного героя.
В процессе создания этой книги ни один пингвин не был убит и ни один рояль не пострадал. Жаркое из пингвинятины, описанное на с. 218, и происшествие с роялем на с. 431 являются полностью вымышленными и не имеют под собой никаких фактических оснований.
Приношу извинения всему датскому народу за его вымышленную дискредитацию на страницах этой книги. Хотелось бы подчеркнуть, что это было предпринято исключительно в интересах сатиры и на самом деле я очень люблю Данию, особенно рольмопсы, бекон, «Лего», «Банг и Олуфсен», Фарерские острова, Карен Бликсен и, конечно же, Гамлета, величайшего из датчан.

Обязательная информация о тостах, требуемая текущим законодательством, по тостам:
хлеб изготовлен в хлебопечке «Panasonic SD-206», нарезан хлебным ножом «IКЕА» на отечественной разделочной доске для хлеба и поджарен в тостере «Dualit model 3-COGB».
Все появления императора Зарка в этой книге и использование его имени и деяний проверены и одобрены «Зарк интерпрайзис, инк.», и мы выражаем императору признательность за помощь в создании этого романа.
Эта книга была полностью сочинена в Социалистической Республике Уэльс.
Производство Ффорде/Ходдер/Пингвин